Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Кто-то вырос в семье дипломатов, отец другого студента был меценатом Оксфорда. Меня тоже спросили о родителях, и я ответила, что отец владеет свалкой автомобилей.

Ник пригласил нас в консерваторию, где он учился по классу скрипки. Консерватория располагалась в самом центре Рима. Здание было богато украшено, с величественной лестницей и просторными, гулкими залами. Я пыталась представить, каково это – учиться в таком месте, каждое утро шагать по этим мраморным полам и день за днем впитывать в себя эту красоту. Но воображение меня подвело. Я воспринимала консерваторию только такой, какой видела ее сейчас: музеем, реликвией из чужой жизни.

Я не могла избавиться от потрясения. Я никогда не думала, что сестра могла пройти тот же путь – еще до меня.

Два дня мы изучали Рим – город, который был одновременно и живым организмом, и ископаемым. Выбеленные временем античные руины напоминали сухие кости, опутанные паутиной пульсирующих кабелей и окруженные отчаянно гудящими автомобилями. Мы побывали в Пантеоне, на Римском форуме, в Сикстинской капелле. Рим вызывал у меня ощущение почтения и священного трепета. Причем так я относилась ко всему городу: мне казалось, что он весь должен был стать музейным экспонатом, которым нужно любоваться издали, не прикасаясь и никак не меняя. Спутники мои относились к городу иначе: они сознавали его значимость, но не падали перед ним ниц. Они не замирали в восторге перед фонтаном Треви, не умолкали под стенами Колизея. Пока мы переходили от одной достопримечательности к другой, они вели разговоры – о Гоббсе и Декарте, Фоме Аквинском и Макиавелли. Между ними и этим великим городом возникал некий симбиоз: они вдыхали жизнь в древнюю архитектуру, делая ее фоном своих рассуждений и отказываясь поклоняться на его алтаре, словно тот был давно мертв.

В третий вечер разразилась буря. Я стояла на балконе квартиры Ника и смотрела, как небо прорезают яркие зигзаги молний, слушала раскаты грома. Я почувствовала себя на Оленьем пике – на земле и в небе бушевала та же стихия.

На следующее утро небо расчистилось. Мы устроили пикник с вином и закусками в парке виллы Боргезе. Солнце приятно припекало, закуски восхитительно благоухали. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько живой. Кто-то сказал что-то о Гоббсе, я, не задумавшись, привела цитату из Милля. Это было совершенно естественно – призвать голос из прошлого в настоящее, настолько пропитанное прошлым. И не важно, что прозвучал в тот момент мой собственный голос. Наступила пауза, все пытались понять, кто это сказал. Потом кто-то спросил, откуда эта цитата, и разговор потек дальше.