Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Я знала, что почувствую их – и скоро, но не делала ничего, что могло бы разрушить заклятие ожидания. В тот момент какая-то часть меня верила, как верила всегда, что я сама разрушаю это заклинание, что я – причина катастрофы. Когда тишина нарушится и ярость Шона обрушится на меня, я буду знать, что катализатором, причиной стало то, что сделала именно я. В этом суеверии жила надежда. В нем была какая-то иллюзия контроля.

Я молчала и не двигалась."

"Повернулся ключ, заработал двигатель. Я почувствовала поток теплого воздуха.

– Правда, мы как в кино? – сказал Шон. Голос его был самым обычным и спокойным. Машина развернулась и направилась к дороге. – Точно как в кино.

Я ничего не ответила. Не говорила и не двигалась, чтобы не нарушить странной магии физики, которая спасла меня. Я верила в это. Шон не заметил моего молчания. Последнюю милю до Оленьего пика он весело, почти игриво болтал о том, стоит ли смотреть «Человека, который слишком мало знал» или нет.

34. Суть вещей

Тем вечером, приближаясь к отцу в Часовне, я не ощущала особой смелости. Я была осторожна: мне нужно было сообщить информацию, сказать, что Шон угрожал Одри. Отец знал, что делать.

А может быть, я была спокойна, потому что была в тот момент не здесь, совсем не здесь. Может быть, я была за океаном, на другом континенте, читала Юма под каменными сводами. Может быть, я бежала через Королевский колледж, зажав под мышкой «Рассуждение о неравенстве».

– Папа, мне нужно тебе что-то сказать.

Я предупредила, что Шон угрожал убить Одри и это связано с тем, что она рассказала о его поведении. Отец посмотрел на меня, и кожа на его лице, там, где были губы, сжалась. Он крикнул маму. Она пришла. Она была мрачной. Я не понимала, почему она не смотрит мне в глаза.

– Что именно она рассказала? – спросил отец.

И начался допрос. Каждый раз, когда я говорила, что Шон склонен к насилию, что он манипулирует людьми, отец орал:

– Где твои доказательства? У тебя есть доказательства?

– У меня есть дневник…

– Принеси. Я хочу прочитать.

– Я не взяла его с собой.

Это была ложь. Дневник лежал у меня под кроватью.

– Что я должен думать, если у тебя нет никаких доказательств? – продолжал кричать отец.

Мама сидела на краешке дивана, приоткрыв рот. Я чувствовала, что ей мучительно больно.

– Вам не нужны доказательства, – спокойно ответила я. – Вы видели это. Вы оба видели это.

Отец сказал, что я была бы рада, если бы Шон сгнил в тюрьме, что я приехала из Кембриджа, чтобы сеять рознь в семье. Я ответила, что не хочу видеть Шона в тюрьме, но что-то делать надо. Повернулась к маме, ожидая поддержки, но она молчала. Смотрела в пол, словно нас с отцом вовсе не было рядом.

И в тот момент я поняла, что мама не скажет, что она будет сидеть и молчать, что я осталась одна.