Волчья хватка. Книга вторая

Ослаб его, как опричника, посылал…

Ражный отпрянул:

— Тогда понятно!..

— А ты не торопись судить. Сначала выслушай!

— Говори.

— Мне что же, кричать на весь лес?

— Кто нас ночью услышит?

— Сороки! И растрещат потом! — сирый оттянул воротник его тулупа, заговорил гундосым полушёпотом: — Гайдамак за тебя вступился перед бренками. Кто был на вече, всякий подтвердит.

— Его что, совесть заела?

— Послушай, вотчинник, а тебя учил отец уважать иноков? И блюсти законы старшинства? Гайдамак уже лет двадцать, как самый приближённый опричник!

— Отец учил жить по законам братской справедливости, — отчеканил Ражный. — Уважать достоинство, а не возраст и положение.

— Скажи ещё, тебя осудили не по справедливости!

— Я повиновался суду."

"— Вот сейчас и подумай, — калик все больше смелел. — Что бы стало, коли Гайдамак не убедил бы Ослаба волка против выставить? Не буйного Нирву, а зверя дикого? В твою гордую голову приходило, что он уберёг тебя от смерти?

Ражный отчего-то вспомнил вдову-сороку, мужа которой удавил Нирва, и непроизвольно передёрнулся. Сирого это почему-то вдохновило:

— Инок не первый раз за тебя хлопочет, от глупости удержать и спасти пытается. Вместо Ярого Сердца в тебе гордыня завелась, как чирей. Вот за это тебя и поставили в сирое стойло. А теперь и на ветер поставят!

Ражный молчал, а калик расценил это по-своему, заговорил доверительно:

— Гайдамак и сейчас готов выручить тебя, потому и вступился на вече. Три дня это срок, можно все исправить.

Только сейчас Ражный вспомнил предсказания Дарьи.

— Неужели и вотчину вернут? — спросил он. Сирый взглянул испытующе:

— Почему не вернут? Если попросишь инока…

— А взамен я должен взять в жены наречённую невесту, его внучку. Вернее правнучку?

— Это уж долг чести и родительского благословления.

— Заманчиво… И жизнь враз исправится?

— Все уж от твоей воли зависит…

— От моей ли?

— Не на ветер же становиться!

— Есть ещё выбор…

— Какой? В мир ты не уйдёшь никогда…

— А мне теперь и мир сладким покажется! — Ражный поднял рубаху. — Гляди, у меня плащ вместо пояса.

— У нынешнего мира нет будущего, и ты это знаешь лучше многих, — уверенно заявил сирый. — Адоля бродяги не для тебя, вотчинника. Вон даже здесь хоромину себе поставил, столько труда положил, сжечь придётся… И ведь тоже из гордости строил!

— Я вотчинник!

— Был вотчинник!

— С каких это пор гордость стала пороком? Взор калика блеснул с вызовом, но, старый и опытный, он удержался, не захотел выдавать того, что знал, во что посвящён был. Опустил глаза и вместе с ними будто сам опустился, заговорил сбивчиво, с обычной для сирых недосказанностью:

— Гордость, она, конечно… Не такой и порок… Даже хорошо бывает, посмотреть и то весело… Да ведь гордых в строй не поставить.