Записки уголовного барда

В этом тоже горькая тюремная правда – выживает большой и сильный.

Отпирают дверь.

– Выходи на коридор. Пошли на шмон.

Иду в пустое гулкое помещение. Вдоль стен – лавки.

– Раздеться догола. Одежу разложить. Сам отходи в сторону.

Сижу голышом на скамье, жду, пока собака обнюхает и ощупает зубами все мое имущество.

– Ступень есть?., колеса?., мойки?., стары?., бабки?.. – спрашивает сопровождающий.

– Что?

– Заточки, говорю, таблетки, бритвы, карты, деньги? Непонятно, что ли?

– Понятно. Ничего этого нет.

– Собирай шмотки, пошли.

Идем по коридорам, переходам, выходим во внутренний двор.

– Шагай вперед. Сейчас на стрижку и в прожарку. Потом в баню. Получишь матрасовку, одеяло, кружку и – в камеру. Все понял?

Баня в дальнем конце двора, в отдельном корпусе. Сбоку высоченный забор, черные ворота. За воротами – купола церкви, что стоит посреди кладбища. Я бывал в ней не раз. Теперь же ее купола кажутся родными и сказочными.

– Сначала – стричься, – командует старшина.

Цирюльня – маленькая каморка без зеркал и одеколонов. Бетонный пол, в углу метла, сметать волосы. Судя по копнам, лежащим вдоль стены, – стригут быстро, часто и наголо. Посреди каморки стул. Парикмахер – улыбчивая женщина, похожая на больничную сестру-хозяйку.

– Красивые волосы, но что поделаешь… Не расстраивайся, на свободе новые отрастут. Давай голову вниз наклоняй. Это недолго, хе-хе.

Сижу на табуретке, гляжу в пол между ног. Жужжит машинка. От затылка ко лбу… От лба – к затылку… От уха – до уха… Меж ботинок падают хлопья. Никогда не думал, что они такого цвета. Длинные, каштановые с отливом. Были модной прической и вот – на бетонном тюремном полу, сиротливой горкой. Как пакля.

– Красив? – криво улыбаясь, спрашиваю у тетки.

– А то!

В дверях сопит старшина. В «прожарочной» – опять догола. Тряпки – в железный короб и – в адскую машину. Старшина выдает четвертушку хозяйственного мыла с дустом, и я голышом зашагиваю через скользкий порог бани.

Железная дверь с потным глазком гулко хлопает и оставляет наедине с пачкой цинковых тазов. Осклизлый каменный пол, серые сопливые стены, тусклая лампочка в нише – тюремные «сандуны».

– На помывку – пятнадцать минут, – сквозь дверь командует начальник.

– А что так мало? Я в изоляторе пять дней валялся…"

"– Дома будешь кайфовать. А здесь слушай, что говорят! После водных процедур получаю из прожарки одежду.

Еще пышет и пахнет горелой шерстью, дымом пластмассы и жареными ботинками. Следом– обещанную матра– совку – ветхий тряпичный мешок. Затертое до состояния половой тряпки короткое, непонятного колера одеяло. Возможно, в него заворачивался сам Свердлов, до революции здесь бывавший. Алюминиевую кружку, прокопченную и гофрированную, будто ее погрыз бурый медведь.