Зов кукушки

Форма самая обычная: нижеподписавшиеся обязуются хранить в тайне и не разглашать третьим лицам конфиденциальную информацию, полученную ими при исполнении своих служебных обязанностей. После недолгого раздумья Робин поставила на одном бланке дату и подпись, а потом отнесла его в кабинет — боссу осталось только расписаться на пунктирной линии. В одностороннем порядке приняв зарок молчания, она вернула себе ощущение тайны, даже романтики, которая грезилась ей за стеклянной дверью с гравировкой, покуда эта дверь по милости Страйка не дала ей по лбу и чуть не спустила кубарем с лестницы.

Когда бланк лег на стол начальства, Робин заметила в углу рюкзак, задвинутый за картотечный шкаф. Из оскаленных зубцов молнии торчали несвежая рубашка, будильник и мыльница. Торопливо, как будто увидев нечто постыдное и глубоко личное, Робин захлопнула дверь в кабинет. Все срослось: явление красавицы-брюнетки, выскочившей утром из подъезда, многочисленные ссадины на лице Страйка и его запоздалая, как она поняла, но решительная погоня. В своем новом, счастливом качестве невесты Робин готова была проникнуться отчаянной жалостью к любому, кому не так повезло в личной жизни, — если, конечно, отчаянная жалость вписывалась в невыразимое удовольствие, которое доставлял ей собственный относительный рай.

В пять часов, так и не дождавшись временного начальства, Робин решила, что может идти домой. Мурлыча себе под нос, она заполнила табель учета рабочего времени, а когда надевала пальто, уже запела вслух; потом заперла входную дверь, бросила ключ в почтовую прорезь и с осторожностью начала спускаться по металлической лестнице — навстречу Мэтью и домашнему уюту.

7

Страйк до вечера кантовался в здании студенческого центра Лондонского университета, где, решительно и хмуро прошагав мимо вахты, избавил себя от необходимости отвечать на вопросы и предъявлять студенческий билет.

Вначале он сходил в душевую, а оттуда направился в буфет, взял черствый рогалик с ветчиной и плитку шоколада. Затем, плохо соображая от усталости, побродил по улицам, покурил, зашел в пару дешевых магазинов и на полученные от Бристоу деньги накупил всяких мелочей, необходимых тому, кто остался без крова. С первыми сумерками он обосновался в итальянском ресторане, составил пакеты у себя за спиной, выпил пива и чуть не забыл, почему вынужден убивать время.

В контору он вернулся около восьми. Лондон в этот час был особенно дорог его сердцу: рабочий день окончен, окна пабов, как драгоценные камни, лучатся теплым светом, на улицах кипит жизнь, а солидное постоянство старых зданий, смягченное огнями фонарей, внушает поразительную уверенность. Ковыляя по Оксфорд-стрит с упакованной раскладушкой, он так и слышал их мягкий шепот: ты не один такой.