100 великих узников

А одиночество его между тем все усугублялось. Он впал в бедность, потому что с ним отказывались заключать сделки, и некогда богатый дом Уриеля Акосты пришел в запустение. Много лет он прожил мрачным и подавленным, неравная борьба с еврейской общиной подтачивала его силы и здоровье, и в 1640 году, измученный одиночеством и раздавленный нуждой 57-летний философ вновь пришел в синагогу Бет-Иаков.

Опять стояла весна, расцветали в садах яркие тюльпаны, солнце озаряло городские улицы, только в синагоге царил полумрак. В ней собралось много людей, лица которых выражали ожидание и любопытство.

Хамам читал проповедь о происках сатаны, и все присутствующие соглашались с ним. Но вот ввели Акосту — спокойного, с кротким и бледным лицом…

Я взошел на деревянный помост, устроенный посреди синагоги для проповедей и других надобностей, и отчетливо прочел составленную ими записку, в которой содержалось признание, будто я достоин тысячекратной смерти за мои проступки, а именно: за нарушение субботы, за отпадение от веры, которую я настолько оскорбил, что даже другим отсоветовал принимать иудейство.

В искупление моих проступков я соглашался подчиниться их распоряжению и исполнить все, что мне будет предложено, с обещанием не впадать вновь в подобные заблуждения и грехи.

Затем Акосту направили в угол синагоги, где поставили на колени и велели обнажиться.

Я обнажил тело до пояса, повязал голову платком, разулся и, вытянув руки, обнял ими нечто вроде колонны. Подошел привратник и привязал мои руки к этой колонне веревкой. Затем подошел ко мне кантор и, взяв бич, нанес мне 39 ударов по бокам, — согласно обычаю, ибо закон велит не переступать число сорок… Во время бичевания пели псалом.

После этого я сел на пол. Ко мне подступил проповедник… и разрешил меня от отлучения. Итак, „открывались теперь перед мной врата небесные“, которые прежде были заперты крепчайшими засовами и не давали мне переступить порог. Затем я оделся, подошел к порогу синагоги и простерся на нем, причем привратник придерживал мою голову. И вот все выходящие из синагоги стали переступать через меня…"

"После этого Уриель один-одинешенек вернулся домой. В еврейской общине опять наступили мир и порядок: блудный сын вернулся, раскаялся и обещал никогда больше не смущать умы верующих.

А Уриель в это время писал свои последние строки, в которых изливал на своих мучителей весь гнев наболевшей души. В страстных словах, полных горечи и негодования, он клеймил „преступнейших из смертных и отцов всяческой лжи“ за то, что они лишают людей возможности рассуждать и мыслить и стремятся погасить в них свет разума. Торжествующим победу раввинам он бросал слова о правоте своего дела, ибо верил в него.