100 великих узников

А когда узнали, что русский обучает Али грамоте, то прониклись к нему таким уважением, что если б кто из каторжных теперь и вздумал обидеть его, то трудно даже сказать, что они с ним сделали бы.

Ф. М. Достоевский обучил грамоте и некоторых других каторжан, а они учили его хитростям острожной жизни, например, как носить кандалы, чтобы не стереть ноги до костей, или как сохранить от воров свои ""сокровища"". Встретил писатель на каторге и людей, которые старались хоть как-то облегчить участь узников, прежде всего политических. Казалось бы, что до них захолустному протопопу Александру Сулоцкому? Но он жил по закону совести и, пользуясь неравнодушием майора Кривцова к своей дочери, старался повлиять на отношение этого ""фатального существа"" к несчастным.

Он даже сумел установить связь между узниками Омского острога с вышедшими на поселение декабристами, а это уже был риск, причем очень серьезный.

Сочувствовал ссыльным и доктор Троицкий, работавший в городском госпитале и старавшийся при любой возможности определить к себе на лечение кого-нибудь из узников острога. На свой страх и риск он разрешил Ф. М. Достоевскому писать во время болезни и хранил у себя его записи.

Конечно, немыслимо тогда было взяться за что-то большое, да и писать удавалось украдкой — от случая к случаю, но записывать короткие наблюдения, наброски главных мыслей, выражений, характеров, словечек — это уже настоящая жизнь…

Узников ""Ада"" Данте при входе встречает надпись ""Оставь надежду всяк сюда входящий""; на первых страницах своей повести Ф. М. Достоевский говорит читателям: ""Надобно полагать, что нет такого преступления, которое не имело бы здесь своего представителя"".

В этом Мертвом доме были собраны пришельцы со всех концов России: раскольники, ссыльные поляки, черкесы, татары… все были объединены ""узами страшного семейства"". И все жили мечтами о воле и свободе…"

"Порой подневольная жизнь Ф. М. Достоевского немного скрашивалась: то собаки появятся в остроге, то коня купят, а то даже орла раненого подобрали в степи. Долго гулял он по острогу, потом окреп и улетел: известное дело — птица вольная. А в 1854 году наступила воля и для писателя, окончилась его каторжная жизнь, и вот уже сами товарищи по несчастью повели его в кузницу, поставили у наковальни, подняли, как коню на перековке, одну ногу.

Радостно заработали молотки… Поднял он упавшие кандалы и долго смотрел на них, будто все еще не верил: только что были, и ноги еще томятся их жуткой тяжестью, и вот их уже нет…

А потом и ворота острога открылись, новая дорога ждала писателя — пока еще рядовым в Семипалатинск. Каторжная жизнь выразила себя в страдании, причем страданием был не один или несколько эпизодов, такой была вся жизнь в остроге в течение четырех лет.