100 великих узников

Причем для усиления бдительности за преступниками предписываю прибавить посты, один в большом коридоре и один снаружи под окнами, внушив часовым, отнюдь не останавливаться… а иметь бдительное наблюдение посредством незаметного тихого движения: в коридоре — по матам, а под окнами — по земле, но не по плиточному тротуару.

Новые узники прозвали смотрителя Алексеевского Равелина М. Е. Соколова ""Иродом"", и многие побывавшие в его руках оставили яркие описания личности этого свирепого тюремщика. Например, П. С. Поливанов так писал о нем:"

"Трудно передать отталкивающее впечатление, какое производил Соколов.

Это был мужчина высокого роста, лет 45–50, очень плотный и широкоплечий, почему казался ниже, чем был на самом деле; с фигурами и ухватками, напоминавшими не то мясника, не то гицеля. Его массивные руки с короткими и толстыми пальцами находились в постоянном движении… Донельзя было противно его бритое мясистое лицо с толстыми губами, рыжеватыми щетинистыми усами, с постоянным выражением тупого самодовольства или же злобы… Наглый, жестокий, бесчувственный… он служил без малейших колебаний и угрызений совести исполнителем самых гнусных приказаний высшего начальства. В его глазах ясно читалось, что их обладателя ничем не проймешь, ничем не удивишь, ничем не разжалобишь; что он будет также хладнокровно и также методически душить свою жертву, как боа-констриктор давит барана.

При появлении в Равелине нового арестанта смотритель обращался к нему: ""Первое дело — ни слова, ни полслова. Как тебя зовут, кто ты — я не знаю, и знать мне нет надобности"". Под стать смотрителю была и остальная стража Равелина, но М. Е. Соколов все равно никому из них не доверял и ключи от камер никогда из своих рук не выпускал: он сам присутствовал при раздаче хлеба и обеда, зорко наблюдая и за узником, и за стражей.

Первое время арестантам совсем не давали прогулок, потом один раз в два дня их стали выводить на 15 минут; все остальное время они безвыходно сидели в казематах. Камеры Алексеевского равелина были такими сырыми, что соль за ночь превращалась в рассол. При такой сырости и зловонии, исходящем от параш, камеры не проветривались, так как форточек в них не было.

Губительной для здоровья узников была и тюремная пища: два с половиной фунта черного хлеба, испеченного из затхлой муки, часто в нем попадались черви и тараканы. Обед тоже готовили из полусгнивших продуктов, а ужин состоял из оставшихся после обеда щей, разбавленных горячей водой. Кроме того, и без того голодавших арестантов администрация тюрьмы нещадно обкрадывала.

Всякие связи с волей узникам были запрещены, переписка с родными не разрешалась, единственной радостью для них оставалась связь между собой.