Беременная для Зверя

Я только её губы влажные на своих чувствую.

Внезапно конец болта ладошкой накрывает. Влажной. Скользкой.

Воздух со свистом сквозь зубы вырывается. Она со своей звезды сливки сняла и по мне растирает.

— Реальный потоп, — стону, двигая бёдрами. Член торчит как бревно, в руку её толкаюсь. Голодный, пиздец. Много не надо. Меня от одной мысли о её мокрой щели ведёт.

Быстро и точно. Всего несколько махов — и кончить. Уляпать всё, что только можно. Даже на сорочку её брызнуть спермой.

Дышу тяжело. Глядя, как она пальцами движения замедляет.

Снова поцеловать пытается, едва выходит.

Мы сталкиваемся. Друг в друга с разгона. И если бы не долбаный запрет, она бы из-под меня сутки не вылезала. Имел бы долго и грязно. Как на вертеле, крутил. Насаживал бы на член, торчащий колом.

— Я тебя сожру. Потом, как можно будет… — обещаю. — Дни отмечать буду. За каждый день простоя… отработаешь.

Позволяю себе руку под рубашку просунуть и провести пальцами между её ног. Течёт рекой. Смазка аж по бёдрам стекает.

— Звезда рыдать устанет, — хмыкаю. — Голодная моя…

Руку её перехватываю с пальцами, перепачканными в сперме.

Задираю сорочку.

— Разотри по себе.

— Но…

— Потом умоешься. Хочу, чтобы мной пахла.

С лёгкой усмешкой наблюдаю, как приказ старательно выполняет. Одёргивает сорочку и поправляет на мне одежду. Упаковывает в трусы моё хозяйство. Оно уже снова в её руки просится.

— Неугомонный.

— Это даже не трах. И не прелюдия. Так… — хмыкаю. — Ни о чём.

— Значит, ни о чём… — оскорблённо губы поджимает. Щёки вспыхивают краской. — Тогда я смою с себя. Всё это. Ни о чём.

— Не трынди. Я тебе смою. Через колено и по ягоде. Отшлёпаю. Лучше часы мне подай, — киваю в сторону комода.

— Но у тебя же есть…

— Другие хочу. Эти отцовские. Сними их с меня…

Малая послушно отщёлкивает застёжку и взвешивает часы на ладони.

— Тяжёлые и горячие. От твоей кожи, — замечает.

Забираю у Малой часы, прося:

— Другие достань. С чёрным циферблатом.

Прячу старые часы в карман, жду, пока Малая с другими ко мне подойдёт. Старательно надевает на руку, защёлкивая. Поправляет на руке. Едва ощутимо пальчиками ведёт, но словно душу царапает.

Распарывает надвое, дерьмо выбрасывая. Что-то новое появляется. Другое.

Давно забытое или никогда не чувствуемое ранее. Хер его знает. Но колбасит сильно. От земли отрывает. Вверх подбрасывает.

— Что ты собираешься делать, Рустам?

— Вытравить крыс. Исаевы поплатятся, — плотнее челюсти сжимаю. — Все. Поплатятся.

Цепляется за рубашку пальцами, едва не разрывая на мне. Глаза блестящими становятся из-за влаги солёной и горькой — как наше начало.

— Будь осторожен.

— Буду. И вот это не стоит, — пальцем снимаю каплю, скользнувшую на щеку. — Тебе покой прописали. Марш в постель.