Беременность на сдачу

Что мой сын в который раз выкарабкался и с ним все будет нормально. Со мной, как и всегда, только мама: брат тоже в реанимации, а отец до сих пор не понимает, зачем мне ребенок.

Я и сам не знал зачем. Просто приходил каждый день, смотрел на него через стеклянную колбу и ждал, когда смогу взять его на руки. Наверное, я здесь потому, что у него больше никого нет. Его мать погибла в аварии. Она была удивительной девушкой: яркой, веселой, жизнерадостной.

Мы вместе строили планы на жизнь, ждали, когда появится Никита, а потом ее не стало. Банальное ДТП и моей солнечной Дашки больше нет.

Она уже не улыбнется, не скажет, что все хорошо, не запустит свои тоненькие пальчики в мои волосы и не проведет по моей голове, придавая сил.

Едва ли в двадцать я понимал, что такое ребенок и какая это ответственность, но девушку не бросал. Работал, учился, уделял ей время. Я не испытывал особых чувств к Никите, не бежал к животу Дашки, едва она кричала, что вот же, вот же он толкается. Я хотел это чувствовать, но это было не жизненно необходимо. Тогда мне было гораздо интереснее поиграть в приставку, потусить с парнями и повеселиться.

Тогда…"

"Чувство, что прошел не месяц, а несколько лет.

За эти чертовы тридцать дней все стало каким-то серым и уже не таким интересным. Пресным. Не хотелось ни приставки, ни тусы с друзьями. Я стал прогуливать учебу и работу, понемногу пил в квартире и только потом взял себя в руки, восстановил учебу, устроился на другую работу, стал приходить к сыну.

Он вдруг стал важным. Может, потому что я не уделял Дашке время, не чувствовал малыша, когда он был внутри ее живота.

— Сынок, все будет хорошо, — мама заботливо провела по моим волосам и улыбнулась через силу.

Она, в отличие от отца, нас поддерживала. Ей нравилась Дашка, она принимала мой выбор и радовалась, что скоро станет бабушкой. Она хотела внука несмотря на то, что отец был категорически против, приходила к нам и давала денег, приносила продукты.

— Я знаю, мам, — я сжал ее руку, а после безжизненно угонил голову на ладони.

Врач вышел спустя минут десять. По его сухому, безэмоциональному взгляду сразу понял вердикт. Я знал его еще до того, как доктор произнес тихое:

— Мне очень жаль.

Я молча кивнул и стал утешать рыдающую мать. Доктор говорил еще что-то, но я оборвал его на середине и попросил поговорить потом.

Мама успокоилась и стала думать похоронах, а я почему-то не мог принять то, что его больше нет. Отыскал доктора и попросил увидеть сына.

— Простите, но… вам же будет хуже, — сухим голосом ответил он. — Я не думаю, что…

— Ты и не думай, — резко оборвал его. — Веди меня к моему сыну, айболит.

Черт, я ведь сам учился на врача. На гинеколога, блять. Мне пора привыкать смотреть на детскую смерть, пора привыкать к тому, что не все будет идеально.