Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

– О боже! Да что же это такое? Надо сообщить в РОНО! В детскую комнату милиции! – отдельные слова вылетали из них, как звуки хлопушки. Они были растеряны, их лица вытягивались, рты кривились, руки вздымались, словно их дергали за ниточки. Я вдруг почувствовала себя в кукольном театре. И от этого страх стал уходить.

Меня отправили за дверь. Я стояла в темном коридоре и прислушивалась к тому, что происходило в кабинете завуча. Там кричали, перебивая друг друга, только Неля Григорьевна пыталась меня защитить. “Эта девочка нездорова, – говорила она, – у нее больное воображение…” Я твердо знала, что здорова.

Я и раньше была невысокого мнения о большинстве учителей, но не знала, что их всех повально скосила психическая болезнь. Что им не понравилось в нашей поэме? Почему они так разозлились? Я видела, что они чего-то испугались, но чего?

Во мраке коридора передо мной наконец возникла Неля Григорьевна, у нее в руке была стопка тетрадей.

Она склонилась и прошептала мне на ухо:

– Ты и вправду сама придумала, что коммунисты умирают вслед за своим вождем?

– Правда.

– Все-все?

– Нет, – сказала я, – только самые преданные.

Она тихо засмеялась.

– Обязательно дома расскажу. – Затем строго добавила: – Я всегда знала, что твое увлечение “Смертью пионерки” до добра не доведет. Пушкина надо больше читать, Пушкина! – И она хлопнула меня тетрадями по голове. Но я даже обрадовалась. Это внушало надежду.

– А меня не выгонят?

– Нет, вряд ли. Меня попросили показать твои сочинения. Особенно их поразило, что ты сравниваешь Обломова и Атоса, называя их своими любимыми героями, с которых хочешь брать пример.

Я им объяснила, что ты немного с приветом… Они поверили и, кажется, успокоились… Попросили за тобой внимательнее смотреть. – Она повела меня по коридору.

– Ишь, диссидентка! – вдруг сказала Неля Григорьевна, вталкивая меня в класс.

– Кто? – переспросила я. Но ее уже не было. Урок закончился. Никто не мог даже представить, что я пережила за эти полчаса.

Альбома нашего мы больше не увидели. Галкина хотела пойти и признаться в своем соавторстве, но я ее остановила. Поэма исчезла.

Может, она лежала в сейфе у Плафона, и он читал ее тихими вечерами. А может, ее торжественно сожгли в учительской. Восстановить по памяти нам ее не удалось.

Марина Степнова

Белый унитаз

Иногда я думаю, что случись это на несколько лет раньше или позже, все обернулось бы совсем иначе. Маленькие дети все воспринимают как должное. Подростки, наоборот, – в штыки. Но мне было десять лет – тощая, нескладная, косы до колен, в голове – каша из полупереваренных книг и невообразимых фантазий.