Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

что-то многое стал забыватьдаже абзац три дефис дваморального кодекса строителя коммунизмапочему-то всегда в парикмахерскойдаже державную поступь стихакоим свинарка во весь экранклеила пастухав гуме у фонтана дружба народовгде сколько уже и не вспомню баб[2]и все золотыеи все без грехада не гум этовднха еще был фонтан на лубянкено этого я не засталя застал уже этогои пьедесталчто-то многое стал забыватья юный пионер советского союзаперед лицом товарищейя робинзон крузоперед лицом пятницыя пятницаперед лицом субботычто-то многое стал забыватьэтот эдиповвоенно-промышленныйкомплексэтот эзоповязыкотварнойв майонезечто-то многое стал забыватьно помнюкогда великий глюкявилсяи открыл нам новыеглюкине бросил ли явсёзаявлениепрошу предоставить мненервно-паралитическое убежищепо месту жительстваПожалуй, пора пояснить, почему я, ребенок из московской профессорской семьи, продукт роддома имени Грауэрмана, вспоминаю стены университетской общаги, где если мне и удавалось остаться на ночь, то нечасто и нелегально.

70-е годы, время нашей студенческой молодости, нашего “будем веселы”, вообще-то было совсем не веселым.

Советские танки только что в кровь раздавили не только Пражскую весну, но и все надежды недолгой оттепели на пресловутый “социализм с человеческим лицом”.

Началась тоскливая и бездарная реакция, гонения на “инакомыслящих”. Как будто можно мыслить как-то не “инако”.

И вот тут, когда, казалось, уже ничто не могло помешать постепенному погружению в меланхолию по причине изначальной обреченности всех усилий и мечтаний, свежий ветер подул откуда не ждали.

Романтикой революции повеяло с Запада, с загнивающего, разложившегося Запада – как и тогда твердило наше ТВ.

Хиппари, битники, рокеры, антивоенная молодежная волна в Штатах с заманчивым предложением “делать любовь, а не войну”, ненасильственный протест Мартина Лютера Кинга и радикальные “черные пантеры”, трагическая партизанщина команданте Че Гевары и буйная анархия парижской студенческой революции (начавшейся, кстати, именно в общежитии стихийным бунтом против того, что студентам мужского пола запрещалось оставаться на ночь на женской половине) – все это неизвестным науке способом смешалось и взорвалось в наших юных головах…

Получив школьный аттестат, я немедленно отпустил кудри черные до плеч и пышные бакенбарды, переходившие в неубедительную поросль на подбородке.

Университетская военная кафедра требовала стричься предельно коротко, и чтобы никаких бород-усов, но этот запрет я легко обошел: принес липовую справку из Союза художников о том, что позирую заслуженному деятелю искусств для картины “Дуэль Пушкина”. Из уважения к “нашему всему” разрешили.