Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

Но это не отменяло сласть передвижения.

Каждый проделанный километр не только приближал нас к далекой цели, но и награждал чистой радостью пути. Движение задавало кочевой ритм жизни. Все становилось временным, а значит, неважным, кроме самого перемещения. Дорога обращалась в воронку, втягивала в себя и сливалась с путниками в одну монотонную историю со смыслом и без конца.

Возле Ленинграда нас посадил сумрачный мужик средних лет и крепкого сложения. Его путь тоже лежал на Север, и он хотел объехать город по дороге, которой не было на карте. Я развернул ее, чтобы отговорить, но он совсем не умел читать – и не только карту.

Встретив первого в моей жизни неграмотного, я удивился ему не меньше, чем снежному человеку. Тем более что дорогу он нашел. Секретное шоссе, скрытое от диверсантов, огибало Питер и не отражалось на карте. Это обстоятельство заронило во мне серьезное сомнение в пользе бумаги, грамоты, учености и всего того, чем я собирался заняться в следующие лет пятьдесят.

За Ленинградом начинались невзрачные пустоши. В поселке с пыточным названием Вытегра мы задержались, потому что смутная легенда приписывала газетному киоску на местном вокзале магические свойства портала в иную реальность: там якобы продавали синие однотомники Цветаевой из “Библиотеки поэта”.

– Будь это правдой, – высмеяла меня продавщица, – жила бы в Сочи.

Пейзаж и впрямь простирался унылый, пока в Карелии не пошли озёра с безжизненными берегами, где мы ставили палатку, что сильно упрощало проблему ночлега. В городах мы разбивали бивак на окраине, среди деревьев, иногда в темноте, из-за чего однажды проснулись на кладбище.

С каждым градусом нам, как полярникам, становилось все труднее пробиваться на Север. Асфальт давно закончился, и дорогу исчерпывали рытвины, через которые с трудом переваливали все более редкие грузовики. Лес тоже кончился, зато пошли изумрудные болота, покрытые сочной травой. Но у нас хватило ума держаться обочины, потому что мы увидели рога лося, пропавшего в трясине. Посреди нее тянулась неправдоподобно прямая мутная протока.

– Беломорканал, – решили мы наугад, ибо судили о нем лишь по пачке папирос и разговорам стариков, “ГУЛАГ” никто еще не читал.

Забравшись в нехоженую глушь, мы в ней и застряли. С раннего утра мы сидели на обочине, боясь дождаться зимы. Только однажды показался табор – с лошадьми, кибитками, мрачными мужчинами, пестрыми женщинами, тихими детьми. Цыгане не походили ни на пушкинских, ни на театр “Ромэн”. Они не обратили на нас никакого внимания, хотя и двигались в нужную нам сторону. В другой раз на дорогу выбежал медведь – огромный рыжий шар, он несся по своим делам, мы даже не успели испугаться.