Сладкий хлеб мачехи

— Ах, Варя… Да, да, конечно… Да, теперь понятно… Надо же, как тесен мир… Значит, Варя — твоя, как ты говоришь, падчерица? Надо же, как забавно. И… что, в этом и заключается твоя просьба?

— Да, именно в этом. Я не хочу, чтобы она… чтобы она… Как бы тебе это объяснить получше? Понимаешь, она девочка очень доверчивая, очень увлекающаяся. Как вобьет себе чего-нибудь в голову… Проблема в том, что она успела в тебя жутко влюбиться. И я бы не хотела усугублять…

— Да, она очень милая девочка… Значит, она твоя падчерица… Надо же! Но ты не думай, я вовсе ничего такого… Я и не собирался ничего такого…

— Да знаю, знаю.

Ты просто иногда любишь проводить время в обществе молоденьких девушек. Я помню. Я даже с одной из них познакомилась, ее Оксаной звали. Она мне все так здорово про тебя и про себя растолковала тогда, десять лет назад…

— Оксана? Какая Оксана? Не помню я никакой Оксаны… И вообще… О чем мы сейчас с тобой говорим, Бася? Оксана какая-то… Ты лучше скажи мне, почему ты тогда уехала так внезапно? Ничего не объяснила, не сказала… Я бы понял… У тебя кто-то был, да?

— Нет. Никого у меня не было.

— Но как же… Соседка сказала — худенький, рыженький.

Я ведь поехал за тобой тогда… Объясни хотя бы теперь, кто он, этот худенький, рыженький. Откуда взялся? Ты с ним встречалась, да?

Он и сам удивился — насколько свежо прозвучали в его голосе нотки ущемленного мужского достоинства. Десять лет прошло, а они, смотри-ка, не умерли! Да и Басин голос вдруг зазвенел теми же нотками, сквозила в нем неутоленная обида, молодая, слезливая, свеженькая.

— Я? Это я должна тебе что-то сейчас объяснять? — чуть подавшись вперед и сверкнув в него гневно распахнутыми глазами, проговорила она, захлебываясь яростной обиженной торопливостью.

 — Да это же ты… ты сам… Ты разговаривать со мной без раздражения не мог, ты на меня смотреть не мог! Ты же мной тяготился ужасно! Я же все видела, все чувствовала! Да ты… ты… И Оксана твоя мне все рассказала… Что мне оставалось делать? Ждать, когда ты сам о разводе заговоришь? Я просто больше не смогла, не смогла…

— Странно… Правда, как странно все! А мне тогда казалось, что у нас абсолютно нормальная, рядовая семья… Никакого развода у меня и в мыслях не было. А что раздражался… Ну да, раздражался, наверное.

На самых родных и самых близких всегда раздражение выливается просто потому, что они по определению самые родные и самые близкие. Потому что знаешь — они поймут. Видимо, ошибся я в тебе, не понял чего-то…

— Да. Выходит, ошибся. А впрочем, ладно. К чему теперь об этом? Будем считать, что это я оказалась плохой женой. И… плохой мачехой. И сейчас тоже… Боюсь спросить… Вот сижу и трушу отчаянно — я про Глеба боюсь спросить, Вадим… Как он?

— Да нормально! Неплохой парень вырос. Самостоятельный.