Императрица Мария. Восставшая из могилы

Великая княжна этого была лишена: с кем бы, интересно, она стала целоваться, скажем, в Царском Селе? Наивно-романтическим было и ее восприятие любви.

Николай старался как мог, пытаясь не обидеть Машу. Он собирал поздние лесные цветы, плел ей какие-то веночки, в общем – ухаживал. Все это с явного одобрения Катюхи и молчаливого неодобрения матери, в свои становившиеся все более редкими визиты все видевшей и подмечавшей. Девушка поправлялась и расцветала от любви. Не заметить это мог только слепой.

Пытаясь образумить сына, мать как-то, отведя его в сторонку, расстроенно и даже миролюбиво зашептала:

– Охолонись, Кольша! Ты че творишь, сыночек? Кто ты – и кто она? Крестьяне на царевнах только в сказках женятся.

Тебе же плохо будет. То она щас беспамятна, а возвернется память, че она тебе скажет? Ведаешь?

– Мне все равно, мама, – глупо улыбался в ответ Николай. – Я люблю ее.

Повязка у девушки осталась только на боку – штык содрал большой лоскут кожи, и рана плохо затягивалась, часто мокла. Не доставляла Маше уже особой боли, а лишь неудобства. К счастью, целоваться она не мешала.

Николай учил Машу целоваться.

Не то чтобы она совсем не умела, но делала это совершенно по-детски. Так маму целуют, сестру, подругу, наконец. Николай объяснил, как это нужно делать с мужчиной.

– Бесстыдство какое-то, – прошептала Маша, но, попробовав, уже не возражала, скорее наоборот.

Плотину в их отношениях прорвало совершенно неожиданно для обоих и, как это часто бывает, случайно. Маше были показаны прогулки, свежий воздух.

– Сил надо набираться, – сказала Пелагея Кузьминична.

Вот Маша и набиралась. Сопровождал ее, разумеется, Николай.

У них появилось даже излюбленное место, недалеко от реки, на увале. Шитовский Исток в начале XX века был пошире, чем сто лет спустя, и в этом месте не так заболочен. С открытой полянки открывался прекрасный вид на долину речушки, на лес, на горы.

Они гуляли по лесу, как в песне поется, туда-сюда, и догулялись. Маша, как водится, оступилась, Николай, конечно же, подхватил ее, глаза их встретились, губы – тоже, и понеслось. Остановиться не смогли оба, да и не захотели.

Николай стал брать на прогулки шинель. Он стелил ее на траву, чтобы Маша, не дай бог, не застудилась.

Ведь не деревенская девка. Они садились рядышком и приступали. Шаг за шагом, шаг за шагом Николай затягивал ее в любовный омут, давая все больше воли губам и рукам.

– Коленька, не надо, – шептала Маша и не сопротивлялась.

Оба находились в каком-то угаре, потеряв счет времени, не замечая ничего вокруг. Судя по сделавшимся уже довольно прохладными вечерам, был уже конец августа. Катя ушла в Мурзинку за рыбой, и они остались одни. Сидели на лавке в избушке, в полумраке.