Избранница Хозяина холмов

Чётким и плавным движением, словно срезал стружку с гладкого дерева, он снял с пояса висящий на нём топор и вдруг протянул оголовье в мою сторону.

— Могу я попросить вашего благословения и милости, ниэннах? — проговорил он громко, чтобы слышали все. — Перед битвой, в которой я хочу отстоять свою правду. Из которой хочу выйти живым.

У меня ещё никогда не просили милости ни на одном турнире, где мне удалось побывать. Думается, попросту все рыцари боялись отца. Потому сейчас я даже растерялась, глядя в решительно твёрдое лицо принца. Он смотрел на меня так неподвижно, что у меня вновь загорелись губы.

Я почти бездумно вытянула одну из лент, что держали мои забранные сложными косами волосы. Встала и, приблизившись к Атайру, повязала её на рукоять топора.

— Вы можете рассчитывать на мою милость, ваше высочество, — проговорила, закрепляя её так надёжно, как могла. Синий шёлк ярко загорелся на грубом дереве.

— Благодарю, ниэннах, — всё так же ровно ответил принц.

И вдруг сделал то, чего от него явно никто не ожидал. Он придвинулся ко мне ещё ближе, склонился и коротко, но уверенно и жарко прижался губами к моим губам.

— Мне казалось, того, что было тогда, достаточно, — проговорила глухо, чтобы никто больше не услышал.

— Вам же не жалко одарить поцелуем, возможно, умирающего? — нарочито бодро парировал Атайр и пошёл прочь, на ходу освобождаясь от рубашки.

Как он вообще может шутить такими вещами! Я ещё некоторое время смотрела на его обнажённую, потрясающе широкую и красивую спину, а затем только спохватилась и заторопилась обратно на своё место.

— Что же, я ошибался насчёт тебя и его высочества? — отец всё же соизволил заговорить со мной."

"Его голос звучал настолько удовлетворённо, будто я вмиг искупила перед ним все свои проступки. Наверное, застань он меня в постели с Атайром, всё равно не стал бы отчитывать. Самое большее — пожурил бы за то, что я поторопилась.

— Нет, не ошибался, — упрямо возразила я, уже и не зная, что мне делать теперь, после этого нахального и явно показушного поцелуя. То ли злиться, то ли махнуть рукой.

Отец хмыкнул, а я покосилась на него: он смотрел прямо перед собой, казалось бы, совершенно спокойно, и только по тому, как чуть щурился, можно было догадаться, что сейчас он всё же немало тревожится.

— Всё верно, — согласился он. — Ты, оказывается, многое понимаешь. И я рад, что не пытаешься вредить нарочно. Из своей извечной вредности.

Я пожала плечами, решив больше ничего не объяснять.