Измена. Я лучше чем она (СИ)

Разве не помнишь, что оговорили с самого начала наш брак и действия?

— Помню, но мне надоело, что на каждом углу обсуждают нашу жизнь. И пострадавшая сторона я, не ты! Считаешь это нормальным? Я не вещь, Давид. И у меня есть чувства.

— Ты вещь, — отпиваю коньяк, наливаясь первой вспышкой раздражения. — Дорогая витрина. Немая покорная безделушка. Потерпишь еще.

— В таком случает я тоже заведу любовника.

Никто не имеет право диктовать мне свою волю. Убью! Гнев заливает с ног до головы.

Любовника ей… Сейчас устрою.

Потеря контроля самое страшное, что может произойти и я лишаюсь его. Наваливается вторая реальность происходящего, что не в силах держать. Все плывет и смазывается в мутную картинку. Прихожу в себя, когда жена начинает дергаться в моих руках.

Смаргиваю туман.

Не понимаю, как так вышло, что прижал Дину к дивану и почти навалился. Она со страхом смотрит в мое перекошенное лицо, пытается отцепить руки. Я же сильно встряхиваю и прижимаюсь лицом к ней. Шиплю прямо в губы, которые никогда не целовал.

— При первой попытке потрахаться с любовником, на куски порежу и скормлю собакам.

— Подавятся. И ты вместе с ними.

Сверкает глазами настолько ярко, что слепну. Свирепо высказывает накопленную горечь, впервые борется. Извернувшись, залепляет мне звонкую пощечину.

Зараза, сука!

В животе проходит свирепая вспышка. Заламываю руку назад. Дина все еще выговаривает, отчаянно вырываясь из моих тисков. Не слышу. Все мимо. Лишь только прижимаю большой палец к ее губам и стираю злые слова, сыплющиеся с губ, одним движением.

Глава 3

— Дина, как ты могла не вернуться? — мать возмущенно выговаривает претензии.

— Прекрати, — морщусь, запахиваю шелковый халат плотнее.

Холодная скользкая ткань лишь раздражает. Ни тепла, ни уюта. Мне бы в махровый завернуться, но нельзя. Я всегда должна быть на высоте. Даже если в три ночи разбудить, то обязана выглядеть как утренняя фея.

— Подколи лоб. Наследственность бабкина ужасная, уже морщины появляются. Ужас!

— Мам! Нет ничего, что ты городишь. Мы одни. Можно наедине поговорить по-человечески? Без акцентации внимания на внешность. Свет клином на ботоксе не сошелся! — Тихо говорю, надеясь, что поймет.

Она презрительно фыркает.

— Где Давид?

— Спит.

— Ясно.

Дернув плечами, сбрасывает накидку из шиншиллы, швыряет дорогущий кусок меха в кресло. Поправляет прическу, укладывает волосок к волоску. Проверив макияж, аккуратно присаживается на край стула, опасаясь помять безупречные складки платья.

— Кофе?

— Вредно, — отмахивается она. — Чай.

Разливаю в тончайший фарфор Империал. Пододвинув матери напиток, усаживаюсь напротив. Молчим. Знаю зачем пришла, поэтому готовлюсь заранее к тяжелому разговору.

Мать словно с вручения Оскара явилась. Безукоризненная.