Измена. Я лучше чем она (СИ)

Одежда порвана, волосы растрепаны. Белья нет. Я грязная. Грязная и нагло безжалостно использована.

— Приведи себя в порядок.

— Не хочу. Ты животное, Давид. Брал, насиловал, унижал. Есть в тебе что человеческое?

— Поэтому текла каждый раз? Потому что я животное?

— Я хочу, чтобы ты знал. Если я любила тебя, то теперь нет. Барский, ты уничтожил все, понимаешь?

— Иди, Дин, — устало машет рукой. — Завтра поговорим.

Никакого завтра у нас не случилось.

Дверь когда-то родного дома открыта. Мать сидит в кресле с видом человека, у которого рухнул весь мир. Подпирает виски и болезненно морщится. Подхожу ближе, присаживаюсь на стул. Нечаянно скребу тяжелой ножкой по натертому полу. Мать возмущенно вскидывает брови, очень выразительно и без слов указывает на оплошность. Забыла. Не трогать, не царапать, не бить.

— Мам, давай без истерик.

— Что?"

"Видит Бог, я хочу по-хорошему. Не с пустыми же словами пришла. Хочу предложить вернуть прошлую команду, что работала на отца. Я сама готова говорить с каждым. Это единственный путь, где можно встать на ноги и занять прежнее положение. Всего-то нужно людям дать нормальные условия, лучше, чем были. Ничего страшного нет в том, чтобы признать неправоту.

Но мать видимо считает иначе.

— Не кричи, пожалуйста. Давай спокойно.

— Не кричать? Хорошо, — хруст суставов сводит зубы. Она продолжает заламывать пальцы. Абстрагируюсь как могу. — Когда поедешь домой?

— Я разве не дома?

— Ты дурочка? — визг на весь дом заставляет выглянуть в проем двери нашу условную гориничную. Мать ярится еще больше. Она ненавидит, когда, как она говорит, обслуга лезет куда не просят. — Пошла вон, старая дура! Достала идиотка. Держу только из-за мужа. Привык он, видите ли, к няне. Да ей сто лет!

Ни в какие ворота уже. Вскакиваю, бегу к старенькой Елене Ивановне. Быстро обнимаю и шепчу на ушко извинения. Обещаю забежать после и от греха подальше, провожаю ее в половину, где обитает персонал.

— Как ты можешь на нее кричать? Она же в возрасте.

— И что? Отправлю в престарелый дом, пока отец в клинике. Толку от нее никакого.

— Мам!

— Зубы не заговаривай, — вновь каменеет. Злым взглядом буквально насквозь пронзает. — Возвращайся к Барскому. Проси прощения за выходку. В ногах валяйся. Умоляй. Унижайся. Что хочешь делай, но ты должна заслужить его милость.

— Милость?! Милость?!!! — меня сейчас вырвет желчью. Нет не из-за Барского. Из-за того, что мне говорят в эту минуту. Как нужно меня не любить, чтобы такое советовать. Даже не советовать, а ставить перед выбором. Пусть негласным, но все же. Я же в каждой букве слышу приказ. Все нутро против загорается. Начинает колотить в буквальном смысле слова. Я им что собака? — Нет!

— Да! — орет мать. — Неблагодарная сука! — на пол летит чайная пара.