Канарейка

Стелла делала всё, что говорят, робко, растерянно улыбалась и сама к разговорам не стремилась, просто вежливо отвечая на задаваемые вопросы.

К вечеру я не выдержала. Переглянулась с друзьями, которых тоже тяготило вот это немного замороженное состояние ребёнка, взяла плед (свой любимый дорожный, который хранил память о нашем с Леоном счастливом путешествии) и пошла к костру, где она тихонько наблюдала за языками пламени.

- Красиво, правда? - присев рядом, я тоже остановила взгляд на живом огне.

- Очень. - чуть кивнула светлой головой маленькая собеседница, - Ещё когда мама жива была, я помню, как она затопляла печь, а я потом, пока она не видит, открывала дверцу и смотрела, как пылают ветки.

- А ещё они так уютно потрескивают, правда?

- Правда.

- Ох, и ругалась, наверное, мамка, когда ловила тебя за этим занятием.

- Ещё ка-ак. - вовлекаясь в разговор, Стелла уже более расслабленно тряхнула кудряшками. - Я же тогда совсем мелюзгой была. Могла не уследить, да, чего доброго, дом спалить.

- Верно. - улыбнулась я, представив эту картину. Расправила плед и укрыла девочку со спины, - Знаешь что, к вечеру похолодало, и даже у костра стоит поберечься от простуды. - ответила на её вопросительный взгляд.

- А вы?

- Что я?

- Ну вы ведь тоже можете озябнуть.

- Об этом я как-то не подумала. - сделав озадаченное лицо, повернулась к ней, - Тогда... Может вместе спрячемся от ночной сырости?

- Давайте. - сразу согласилась мелкая, распахивая полы и двигаясь ближе, - Он вон какой большой - всем хватит.

Ну то, что этот ребёнок умеет делиться и заботиться о других, понятно было сразу. И всё равно... Губы сами собой растянулись в улыбке.

Перехватив покрывало, укутала обеих, осторожно обняв малышку. Та притихла, как мышонок, спрятавшись в мягком тепле почти с головой и перестав даже шевелиться. Так и сидели, молча прислушиваясь друг к другу, к стуку сердец. Через несколько минут из укрытия донеслось хлюпанье носом.

- Тоскуешь? - крепче прижимая подрагивающую фигурку, шёпотом спросила я.

Плед колыхнуло коротким кивком.

- Она была самая хорошая на свете. А потом... - худенькие плечи снова вздрогнули.

- Не надо, не вспоминай. - баюкая девочку, приговаривала я.

Слышать детские всхлипы, чувствовать, как капают обжигающие капли горя, было невыносимо. А заставлять возвращать память, его принесшую - бесчеловечно. Она притихла, а потом добавила:

- Если бы не добрые люди и матушка Рамина... Вы не подумайте, - на свет божий вынырнули встревоженные, опухшие, очень серьёзные серые глаза и красный нос, который она тут же утёрла ладошкой, - Она только с виду такая грозная и суровая. А на самом деле добрая. Каждый день ко мне приходила и плакала, пока никто не видит. А я слышала, хоть и спала почти всё время. Доктор отваром поил, чтобы не так больно было.