Казнить нельзя помиловать

- Мусенька, - сказал я ласково-вкрадчиво, - как ты определила, что я вру? Мне казалось, я очень убедительно сочинял. Чуть сам не прослезился.

- Отвечу, если объяснишь, с какой целью врал.

- Мне показалось, тебе приятно, когда мужчины перед тобой унижаются.

- Верно, - сказала она с едва заметным недовольством. - Ты тоже проницательный. Но это относится только к тем, у кого на меня виды. У тебя ж их нет?

- У меня ни на кого нет никаких видов, - дипломатично ответил я.

- Вот и славно. Ты будешь мне как бы братом. Братец Иванушка! - Она выдала мне обольстительнейшую улыбку, сверкнув зубами.

(Наверное, они стоили дороже Артемовых раз в пятьдесят. Если не в пятьсот.)

- Так как же ты догадалась, что я рассказал неправду?

- Ты из себя корчил этакого бедного падшего ангелочка... А у меня ты вызываешь совсем иные ассоциации.

- Какие же? - спросил я.

Хоть она меня и раскусила, я все равно продолжал немножко играть роль. Конечно, мне было интересно, какие там ассоциации я у нее вызвал, но я - я настоящий - никогда бы не задал этого вопроса. Я обычно избегаю разговоров о себе с другими людьми, даже такими милыми, как она. Но она жаждет откровенности и задушевности - пусть получит их.

Я всегда стараюсь доставлять приятным людям максимум удовольствия - в том случае, если это мне ничего не стоит.

- Идет по лесу хищник... - начала Марина с интонацией сказочника. - В глазах усталость, бока ввалились... но на зубки ему лучше не попадать. А как найдет жертву, как цапнет, как переломит хребет, как перегрызет горлышко...

- Все это даже лестно, darling, - сказал я с чрезвычайной вежливостью. - Однако вынужден констатировать, что в данном случае проницательность тебе изменила. Я не хищник.

- А кто ты? - она усмехнулась довольно неприятно.

- Я загнанная лошадь, которую некому пристрелить... Вообще, что мы все мою биографию обсуждаем? Человека замочили!

Марина капризно передернула плечом: то ли моя биография казалась ей интересней, чем какое-то там убийство, то ли она просто не любила толковать о неприятных вещах: когда о них молчишь, можно перед самим собой притвориться, будто их не существует. Я тут же сдался, уступил, и мы продолжили наш психоаналитический треп. Мне было, в сущности, все равно, о чем разговаривать. Мы играли в пинг-понг, кидались репликами.

Я продолжал самоуничижаться. Марина заявила, что от меня ей не требуется признания ее превосходства, но я в этом сильно сомневался. Она могла даже не отдавать себе в этом отчета, но было ясно: единственная поза, в какой может находиться мужчина в ее присутствии, - коленопреклоненная. А мне не жалко. Отчего не пасть на колени, если ей от этого хорошо? Когда мне не наступают на хвост, я покладист, уступчив и кроток. Как гадюка.

И я никогда не опущусь до такой степени, чтобы самоутверждаться за счет женщины.