Хозяин моего сердца

— Не стоит… — попыталась возразить Линити, но церемониймейстер ее уже не слушал, он спешно покинул свои покои, аккуратно прикрыв дверь.

Вошла незнакомая ей служанка, подошла к маленькому столику и поставила на него высокий бокал с водой, в которой плавали небольшие кусочки фруктов. Она ушла, не сказав ни единого слова.

Линити перевела дыхание и присела на мягкую оттоманку рядом со столиком. Никогда еще ей не было так страшно. Сердце отчаянно колотилось в груди, а на висках выступила испарина. Девушка пригладила волосы и потянулась к стакану.

От волнения в горле пересохло, и хотелось пить.

В несколько жадных глотков выпив напиток, Линити поставила пустой бокал на столик и зевнула. Волнение отступало. Ей вдруг очень захотелось спать, а все происходящее показалось незначительным. Она удобно расположилась на узком ложе, почти свернувшись калачиком, и погрузилась в сон. Это был последний сон в ее жизни. Через несколько минут ее сердце остановилось.

Практически сразу отъехала тайная панель, и в помещение вошел хозяин повоев в сопровождении двух военных.

— Избавьтесь от тела, не привлекая внимания! — приказал он.

Пустой бокал церемониймейстер бросил в тот же мешок, в который упаковали бездыханное тело служанки. Лишние свидетели никогда не были нужны его госпоже, а свою роль девчонка уже сыграла.

***"

"Утро у Невелуса не заладилось. Обычно император не позволял себе излишеств, предпочитая твердый ум и крепкую память, но вчера как-то незаметно расслабился. Он зажмурился и потряс головой.

Там внутри, под черепной коробкой кто-то весьма вредный стучал противными молотками, а перед глазами вставали картины вчерашней оргии. Вино текло рекой, танцевали обнаженные женщины. Он пил и пил, кубок за кубком. Потом лил вино на обнаженные тела танцовщиц, слизывал его с молочных грудей, сосков, упругих животов… Боги! Как же плохо… В такие минуты отчетливо понимаешь, что император тоже смертный, и с богами человеку никогда не сравниться.

Едва забрезжил рассвет, ему приелось праздное веселье.

Невелус прогнал женщин, велел убрать вино, но душа не успокоилась. Он долго мерил шагами спальню. Ему мерещилась Намина. Жена. Будь она проклята! Безжалостная, лживая стерва! Вот Намина лежит в их постели, откинувшись на подушки. Хищными алыми губами тянется к спелым ягодам винограда. А взгляд у нее такой, что император воет от пронзившей тело похоти. Вот жена, абсолютно обнаженная, сидит перед зеркалом и призывно облизывает свои пухлые губы.