Малышка (СИ)

Меня меньше всего волнует, что он был бы плодом скрещивания моих генов с Ольгиными, мне плевать на то, что он был бы от нелюбимой женщины. Я бы любил его за двоих. Да, я долбанный эгоист, придурок и бессердечная тварь, но я бы нашел тысячу способов, чтобы отобрать его. Законных и не законных способов — срать я хотел на эту ерунду, если бы на кону стояло счастье и крепкая психика моего ребенка.

Но Ольга его убила. Я наводил справки в женской консультации, куда Ольга стала на учет: беременность была настоящей и по срокам ребенок в самом деле мог быть моим. Теперь мне никогда этого не узнать, но, объективно, она никогда не давала повода думать, что ходит «налево». Или я просто убеждаю себя в этом, чтобы противный едкий голос не ерничал, мол, какой же я баран, если убиваюсь по подкидышу."

"— Рэм, мне жаль, — говорит шепотом Бон-Бон, придвигаясь ко мне.

Улыбаюсь, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Мне нужно разделить с ней свое тепло и взять взамен немного ее. Легче не станет, но я чувствую себя приятно согретым

— Я был бы плохим отцом? — спрашиваю, когда мысли немного приходят в порядок.

— Что?! — Она чуть не взрывается от искреннего возмущения. — Ты будешь идеальным папочкой, мой Цербер.

— Я не хотел ребенка, малышка, — признаюсь с печальной ухмылкой, — а сейчас мне херово из-за того, что часть меня использовали и вышвырнули, словно мусор. Как отходы?

Вижу по глазам, что Бон-Бон разделяет мои мысли. Мне даже не нужны ее слова, чтобы убедиться в этом.

— Через пару лет, если захочешь… — говорит она тихонько, когда я задумчиво рассматриваю ее губы. — Я бы хотела большую семью. Троих точно.

— Совсем недавно кто-то замахивался на целую футбольную команду, — подшучиваю я.

— Это программа максимум, — с серьезным видом отвечает Бон-Бон. И даже задумывается, что-то подсчитывая в уме. — Если мы начнем через три года, и я буду делать небольшие паузы в карьере, то…

— Давай пока остановимся на трех, — аккуратно перебиваю я, притягивая свое привыкшее все и всегда анализировать сокровище так крепко, как могу, чтобы не причинить ей боль.

Как, оказывается, мало нужно, чтобы мысль «дети — это унылый отстой» трансформировалась в «а почему бы и нет?»

— Согласна на трех, — не упирается она и я чувствую себя абсолютно счастливым.

На крыльцо я поднимаюсь медленно, с идиотским костылем, но зато своими ногами, без коляски. Стоило посидеть в ней несколько дней, и я вдруг понял, сколько силы воли к жизни нужно людям, которые потеряли способность ходить. Может это прозвучит малодушно, но стань я настоящим инвалидом, понятия не имею, как бы справлялся с этой проблемой. Даже вынужденное притворство висело надо мной, словно проклятие.

— На два слова, — говорю я Владу, когда мы заходим в квартиру, а брат остается за порогом.