Место под солнцем

Он сказал, что будет обыск и пистолет надо выбросить.

— Но если вы не стреляли в Калашникова, почему в таком случае отдали пистолет? Чего вы испугались?

— Когда пришел милицейский майор и стал спрашивать, где я была той ночью, я поняла, что у меня нет никакого алиби. Я испугалась за бабушку. Ей будет очень плохо в больнице. Она привыкла к домашней обстановке.

— То есть вы не исключали возможность ареста?

— Конечно. Я знала, что попаду в число подозреваемых. Но после разговора с майором у меня не осталось сомнений.

— И поэтому на всякий случай стерли отпечатки пальцев с оружия? — быстро спросил Чернов.

— Я не прикасалась к оружию. Пистолет лежал в шкатулке, в ящике. Если бы я решилась стрелять из него, то сначала свинтила бы табличку с гравировкой, а потом выкинула пистолет. Сама. А стереть отпечатки, спрятать назад в ящик — это глупо.

— Действительно, неразумно, — согласился Чернов, — однако Гришечкину вы пистолет отдали. Это тоже было не совсем разумно. Я не вижу логики в ваших поступках.

— А не надо искать никакой логики. Ее нет. Есть страх и тоска. Не дай вам Бог такой тоски.

— Страх чего?

— Греха. Нет ничего страшней греха. Душа обугливается. Я виновата, что первое и единственное в моей жизни сильное чувство было по сути своей блудом. Я виновата перед Глебом, перед его женой, перед Феликсом. Но больше всего я виновата перед своей бабушкой. Нищие духом блаженны только на том свете, на этом — несчастны и беззащитны.

— Ольга Николаевна, я спрашиваю вас в третий раз. Вы признаете себя виновной в убийстве? Не в переносном, а в прямом смысле. В юридическом смысле. Вы стреляли в Калашникова или нет?

— Нет. Не стреляла. Я в третий раз вам отвечаю. Как вы не понимаете, желать смерти и убить — это одно и то же. Одинаковый грех."

"— С религиозной точки зрения — возможно, — кивнул Чернов, — здесь я не специалист. А вот с юридической это совершенно разные вещи. А вы желали смерти Калашникову?

— Я отреклась от него. Я его предала. Это все равно что пожелать смерти. Мне странно, как вы этого не понимаете.

— Нет, — Чернов встал и нервно заходил по кабинету, — совершенно не понимаю. Если вы не прикасались к пистолету, значит, кто-то проник к вам в дом, взял оружие из ящика, совершил убийство, затем опять проник к вам в дом и положил пистолет на место. Согласитесь, довольно сложно проделать все это таким, образом, чтобы вы не заметили.

— Об этом не мне судить.

— А кому?! Кому, если не вам? Почему вы не сдали пистолет, не заявили о нем? Вы знаете, что есть статья — незаконное хранение оружия?

— Знаю. Но папин пистолет не был для меня оружием. Бабушка хранила его как память. И никто им никогда не интересовался.

— Никто никогда? Но Феликс Гришечкин знал о нем.

— Да, я проговорилась как-то Феликсу. Случайно.