Миг бесконечности. Том 2

 — Тебя твой полуолигарх на диету посадил, что ли?

— Привет! С чего ты решил? — нахмурилась она.

— Тебя ж ветром качает! Как после голодовки. Решила стать 90-60-90?

— Почему бы нет? Может, я тоже на подиум хочу, — буркнула она, направляясь к дверям редакции.

Забыв о лифте, Потюня неожиданно пошел следом.

— Кать, если хочешь знать мое мнение, то худоба тебе не идет. Ты, цветущая, пышущая здоровьем молодая женщина. Во что ты себя превратила? Синячищи под глазами… Терпеть не могу худосочных! Ну что с ними делать?

— То же, что и с остальными, — на ходу, не оборачиваясь, бросила Катя.

Признаться честно, Венечкины слова, с одной стороны, порадовали. Если заметили окружающие, значит, она в самом деле прилично похудела: джинсы сваливаются, ремень утром на две дырочки пришлось переместить. Вот ведь как бывает: стараешься-стараешься, моришь себя голодом, не жрешь ни черта — а вес не уходит. Зато стоит поймать на пару-тройку дней какую-нибудь заразу, как — раз, и неизвестно что куда подевалось!

«И все же Бог с ними, с килограммами, — подумалось ей. — Только бы не наступило очередное утро в обнимку с унитазом».

— Хочешь, я тебе фотосессию устрою? И без всякой голодовки! Так отфотошоплю, отец родной не узнает!

— Не люблю я фотошоп, Венечка. Все равно как петь под фонограмму.

— Не хочешь фотошоп — не надо! Давай так сфоткаемся, а? Сколько раз предлагал, а ты все отказываешься, — насупился он.

— Ладно, уговорил. Как только, так сразу. Надо запечатлеть момент, пока снова не наберу вес после инфекции."

"— А-а-а… Вот в чем дело, — дошло до него. — А я-то думаю: чего ты такая бледная? Сочувствую. Могла бы объяснить Жоржсанд, отлежалась бы дома. Кстати, не ты одна. Мария Ивановна тоже заболела.

— А с ней что?

— Не знаю. На планерке сообщили. Вместо нее Любашу вызвали.

Любашей звали два года назад ушедшую на пенсию сотрудницу, которая появлялась в редакции по первому зову. Не столько ради лишней копейки, сколько чтобы пообщаться, отвлечься от домашних хлопот. Всю жизнь проработала в больших коллективах — в редакциях газет, на радио, телевидении. И на пенсию не хотела уходить, да дети настояли. Стыдно, мол, перед знакомыми — будто они не в состоянии обеспечить мать.

— Это хорошо, — кивнула Катя и задумалась.

Выходит, не одну ее задело продолжение истории многолетней давности. Чисто по-человечески Марии Ивановне можно было только посочувствовать. Добрая она женщина, сердобольная. А тут такую рану разбередили. Да еще выяснилось, что сама неправа в отношении людей, которых винила в смерти племянницы. Такое тяжело принять. Правда, как и простить.

— Жоржсанд на месте? — поинтересовалась Катя.

— Была на месте. Я тут хотел спросить: ты когда материал про колонию собираешься сдавать?

— Сегодня. Прямо сейчас пойду и покажу.