Моя (не) родная

То ли у меня окончательно помутился разум, то ли…

– Пойдём, Наташа, – сказал он настойчиво, а затем повернул голову ко мне. – Лучше я увезу её. Позвоню тебе позже.

Кажется, я кивнула. На большее меня просто не хватило. Прижалась к стене и закрыла глаза. Из груди вырвался стон. Владик… Я попыталась вспомнить его, живого, его смех, но в памяти был только холод. Его холодное мокрое тело, холодные пальчики, холодные мёртвые губы.

– Вы были детьми, – прозвучал мамин голос совсем близко. Я подняла веки и увидела её, стоящую рядом. – Никто не виноват. Несчастья случаются, Агния.

Настоящее… Бурое пятно на халате медсестры вспыхнуло алым перед глазами. Я повернулась к дверям операционной, мельком заметила держащего на руках Мирона отца. И тут краем уха я уловила шум. Сердце забилось ещё быстрее в миг, когда двери распахнулись. Из операционной вышла ещё одна медсестра, но не успела я броситься к ней, появился мужчина. Высокий, в салатовом, покрытом бурыми пятнами костюме. Уставший и безучастный.

– Родственники Каширина? – он посмотрел на маму.

– Да, – ответила я. – Я… Я его жена. Ч-что… – голос сорвался. Новый приступ истерики сжал горло железной хваткой, но я всё-таки смогла задать самый важный вопрос: – Он жив?

Взгляд врача оставался безучастным. Сердце покрылось ледяной коркой.

– Жив, – сказал хирург, и я сделала вдох.

Первый настоящий вдох за последние часы.

* * *В палату к Дане меня не пустили. Как я ни умоляла, хирург остался непреклонен. Плевать ему было на мои слёзы и чувства. Оставалось только сидеть у двери палаты интенсивной терапии и ждать.

– То ли ваш муж в рубашке родился, то ли так хорошо справился с мотоциклом. Бригадир скорой сказал, что тридцать сантиметров в сторону, собирали бы его по всему асфальту.

Про чёрный юмор врачей я была наслышана. Но этот не шутил.

– Он гонщик, – ответила я. Сперва тихо, а потом увереннее: – Хороший гонщик. Ягуар."

"Поймала непонимающий взгляд врача и, ничего не отвечая, сделала знак, чтобы он не обращал внимания.

Время подходило к обеду. Мирон устал сидеть на одном месте и стал капризничать. Спрашивал, зачем сидеть в больнице, если к Данилу всё равно до завтра будет нельзя. А потом принялся валять дурака. У меня не было сил ни ругать его, ни останавливать. И в конце концов они с отцом поехали домой, а мы с мамой остались.

– Езжай и ты, – попросила я. – Папе нужна поддержка.