Можно тебя навсегда

– Вам упаковать? – засуетилась продавщица в кокошнике поверх вязаной шапки.

– Конечно, – согласился Богдан. – Подарочно, – гулять, так с королевой.

– И снегиря ещё упакуйте, – пропела Женя, точно назло спутнику, показав на фигурку с ладонь Богдана.

Расфуфыренный снегирь из фарфора сидел на такой же фарфоровой ветке и недовольно поглядывал на происходящее. Парню не нравилась перспектива уезжать с цветастой, сверкающей тысячами огней, развесёлой Рождественской ярмарки.

Они угостились блинами с красной икрой и направились в сторону припаркованного автомобиля.

Шли, нагруженные пакетами с новогодними игрушками, шарами, вязаными носками с этническим рисунком, такими же варежками. Пряниками, сладостями, копчёным мясом, деликатесами из дичи, грибами.

Крош сияла, как ёлка посредине ярмарки. Богдану пришлось не один раз напомнить простой принцип: «Ты прямо говоришь, что хочешь. Я, если есть возможность, соглашаюсь». В итоге она озвучивала, на что загорался глаз, Богдан всегда соглашался.

Цены неразумные, но и новый год, с точки зрения логики, праздник кривоватый.

Не разорят его яркие безделушки и пара блинов, неизвестно, когда Крош сможет позволить себе праздник. Придётся забыть о собственных удовольствиях лет на пять, а то и двадцать.

Богдан отлично понимал, подсластить участь матери-одиночки круглобоким фарфоровым снегирём не удастся. Наверняка, и Женя это понимала, отчаянно радовалась той малости, что давал ей вечер. Пусть сегодня, сейчас Крош будет довольна. Жизнь конечна, состоит из мелькающих в толчее мгновений, как ларьки на Рождественской ярмарке.

Женя уже еле переставляла ноги, держалась двумя руками за локоть спутника, почти висела на нём, когда они добрели к автомобилю. Фары приветливо моргнули, Богдан открыл дверь, подал руку, чтобы помочь усадить неуклюжую пассажирку, как послышался смутно знакомый голос. Не сразу он вспомнил, где слышал этот скрипучий, высокий звук, на гласных переходящий в визжащий фальцет.

– Женька! – прокричала жена брата Крош. Вероника, кажется. – Что ты здесь делаешь?

Одновременно на словах «что», «ты» и «здесь» был сделан истеричный акцент.

Словно Центральный округ Москвы закрыт для такого ничтожества, как Женя. Неприкрытое пренебрежение и ненависть звучали в каждом звуке.

– На ярмарку ходили, – мгновенно ощетинилась Крош. – Вот, – она показала взглядом на пакеты в руках Богдана.

– Шикуешь! Квартиру бабкину продала, что ли? – фыркнула Вероника, наконец посмотрев на Богдана.

Оценивающий, как сканер взгляд скользил по нему, одновременно давая оценку финансового состояния и плотоядно раздевая.