Не было бы счастья...

Но зачем Лев Бенедиктович лил крокодиловы слезы по своей усопшей сестре? Неужели ему так стыдно за ее поступок, что он отрекся от нее? И разыграл весь этот спектакль у меня на дому с единственной целью ― не запятнать своего доброго имени? Так что ли? Ну, будем считать это рабочей гипотезой...

― Но не будем о грустном, ― продолжила Эмма Францевна. ― Надеюсь, тебе здесь понравится. Я много сил вложила в этот дом, чтобы вернуть ему первоначальный облик. Естественно, после экспроприации поместье пришло в запустение. Что могли ― растащили... Дом использовали как склад, музей прикладного искусства и филиал заготовительной конторы.

Из старой мебели остался только один шкаф, и то потому, что уж слишком громоздок, в дверь не проходил. Все остальное пришлось разыскивать в музейных запасниках и в антикварных магазинах... Ты уже огляделась? Довольна ли, что приехала сюда?

― Мне здесь очень нравится, ― честно ответила я. ― Красота неземная. Хочется нарисовать речку, яблони, луг и деревню на пригорке.

― Отличная идея. Где-то у меня были краски... Я ведь тоже когда-то неплохо рисовала... Сходи-ка ты, матушка, в малую гостиную, да посмотри в ореховом шкафу.

Там ― всякая всячина лежит. Скорее всего, краски там.

Я прошла в указанную дверь и очутилась в той комнате, где стоял шкаф орехового дерева.

За средней дверцей стояли свернутые в трубки географические карты, пожелтевшие от времени, и папки с гербариями. Две левых створки открывали вид на неоконченные гипсовые головы, руки и ноги, а две правые дверцы явили мне заготовки подрамников, холсты, мольберт, треногу и фотоаппарат ― современник эпохи дагерротипов.

В глубине шкафа лежали коробочки с красками и альбомы.

Я потянулась за ними, и все это хозяйство посыпалось на меня. Борьба с треногой и подрамниками приняла нешуточный характер. Пытаясь водрузить их на место, я дернула какой-то шнурок, который не вовремя попался мне под руку. Задняя стенка шкафа с треском распахнулась, и на меня вывалился скелет."

"Я заверещала и завалилась на пол. Тренога, подрамники и скелет выпали вслед за мной. Это был даже не скелет, а мумия. Во многих местах кожа сохранилась, остатки волос стояли дыбом, зубы отчетливо выделялись на безгубом черепе.

Ужас сковал мои конечности, и я никак не могла выбраться из-под завала художественных принадлежностей.

На вопль вбежала Глаша и присоединила свой высокий голос к моим крикам.

Эмма Францевна стремительно вошла в комнату и всплеснула руками. Ей удалось не потерять самообладания.

― Прекрати орать, ― скомандовала она Глаше.

Вдвоем они освободили меня от человеческих останков, штатива и подрамников и усадили в кресло, где я и сомлела.

На меня напал какой-то столбняк, запоздалая реакция организма на шок.