Не верь мне

Машина Олега, холл клиники, родовая… И голос Давида:

«Давление падает!»

Слова эти будто ударили меня в солнечное сплетение. Я замерла на выдохе, чувствуя, как внутри сворачивается первородный, заполоняющий всё страх. Потому что стоило мне услышать это «давление падает», прозвучавшее так, будто Давид стоял рядом в данную минуту, как я вспомнила и все остальное.

— Девочка моя, — едва пошевелила я губами и попыталась подняться. Застонала.

Роды были тяжелыми, такую боль я еще ни разу в жизни не испытывала. Но поначалу всё шло более или менее нормально, вот только когда моя дочь появилась на свет, она… не заплакала. Не плакала! Я не слышала её плач. Что угодно, только не детский крик — это бы я точно запомнила. А потом голос Давида: давление падает и… И больше ничего. Ни единого момента. Темнота…

— Алин, — словно откуда-то издалека донесся до меня голос Инны, и тут же теплая ладонь легла поверх моей, казалось, словно покрытой льдом.

— Моя девочка, — зашептала я. Голос напоминал шелест сухой листвы по асфальту, — где моя девочка? — туман медленно, но верно отступал, а вместе с этим возвращалась способность думать здраво.

Инна помогла мне присесть. Я навалилась на подушку, облизнула пересохшие губы и, надув щеки, выдохнула. Внизу всё болело, тянуло, голова кружилась, но это было ничем по сравнению со страхом.

— Где она? — шепнула уже громче.

Подруга поправила подушку у меня под спиной и, улыбнувшись, произнесла:

— Все в порядке, Алин. Ты отлично справилась. Малышка жива, легкие раскрылись. Олег говорит, что с ней всё будет хорошо.

Стоило ей произнести вслух одно только имя мужчины, с которым я еще совсем недавно готова была… Готова была смотреть в будущее, я напряглась. Поняв, что мне неприятно даже слышать имя Громова, Инна, виновато глянув на меня, вздохнула. Посмотрела в сторону, я тоже повернула голову и увидела огромный букет алых роз. Как по команде, цветы начали источать нежнейший аромат, которого я до этого момента не замечала. Будто…

Отвернулась. Осмотрела палату. Голову держать было трудно, и я подвинулась ещё ближе к спинке постели. Против воли мрачно хмыкнула. Одиночная палата со всем, что только может скрасить пребывание в клинике. Элегантная лаконичная роскошь, присущая всему, к чему имел отношение Громов. Большая плазма, узкий, рассчитанный на одного шкаф, мягкий кожаный диван, широкое, едва ли не во всю стену окно, занавешенное тяжелыми дорогими портьерами. В углу я заметила дверь, за которой, по всей видимости, скрывался душ. Не палата, а номер люкс…

— Я хочу увидеть дочь, — сказала я сухо.

— Конечно, — кивнула подруга. — Только давай я позову доктора? Сама понимаешь, меня никто к ней не пустит, да и ты вряд ли дойдешь без помощи.