Нелюбимая

Мне не хотелось проваливаться в темноту, но она, словно превратилась в живое существо, которое так и стремилось поглотить меня. Это было очень страшно. Страшно оттого, что ты не можешь управлять собственным телом, сознанием.

Я просто отчаянно хотела, чтобы с моей дочерью всё было в порядке. Всякий раз, когда я на несколько секунд приходила в себя, это желание взрывалось в моей голове яркой болезненной вспышкой. Наверное, я даже бормотала о том, чтобы Герман помог, чтобы уберёг нашего ребенка. Конечно, от него не так и много зависело, но только в нем я сейчас видела свое настоящее спасение.

Если кошмар действительно может произойти наяву, то одно из его лиц — высокая вероятность потерять своего еще не родившегося ребенка. Это то, чего никогда и никому не захочется пожелать. Это страх, слёзы и крайняя грань подступающего безумия. Они ломают. Убивают.

Герман вёз меня в больницу, я лежала на заднем сидении и расфокусированным взглядом смотрела куда-то в окно, а потом на какое-то время проваливалась в темноту. Голос Германа временами выдёргивал меня из этой темноты, но у меня плохо получалось быстро реагировать на его слова.

— Арина, старайся оставаться в сознании, — напряженно говорил муж.

Хотелось бы ему что-то ответить, только вот язык будто прилип к нёбу. Я чувствовала, что кровотечение усиливалось и, наверное, мягкая кожаная обивка сидений безвозвратно теперь испорчена. Ну кто думает про обивку, когда ситуация не просто критическая, а ужасная? Я еще думала и о том, почему Герман сам ведет машину? Почему не Алексей? И где вообще этот вездесущий Алексей? Наверное, дома он, ведь уже давно ночь за окном.

Идиотские размышления, перебивались судорожными мыслями насчет ребенка и того, что дочку непременно нужно назвать Викторией. Не знаю, почему я так решила. Это имя само собой буквально врезалось в мое сознание, и я про себя именно так начала обращаться к своей девочке, умоляя ее, остаться со мной, не бросать меня.

— Мы почти на месте, — напряженно проговорил Герман, а я уже опять была близка к потере сознания.

Потом неясное яркое пятно больничных ламп и белого потолка, что будто бы двигался, словно конвейерная лента у меня над головой, начали вызывать приступ тошноты. Мне стало так страшно, что хотелось просто кричать до тех пор, пока голос окончательно не сядет.

Были врачи, медсёстры, но я отчетливо ощущала только Германа, его руку, его пристальный взгляд. Я вдруг почувствовала себя такой виноватой, такой ничтожной, будто во всем мире нет более омерзительного человека, чем я сама.