Купеческая дочь замуж не желает

— Понимаете, лэрина, я вчера дома все думала, как краски себя на стекле поведут, как их надо будет запекать, а вдруг стекло лопнет, жалко, такая вазочка красивая и дорогая небось — тут я хмыкнула, самая простая вазочка, это для деревенской девчонки дорогая. — И вот я рисую на стекле и чувствую, как руки у меня нагреваются и даже кисточка горячая вроде. Кое — как закончила, и так спать захотелось, я прямо так и легла на кровать, даже не разделась. А утром проснулась, смотрю, а вазочка вот.

И Надиша торопливо размотала платок, в который она упаковала эту стекляшку.

— Красота какая! — прошептала я, рассматривая рисунок.

Краски были акварельно — прозрачными, что придавало воздушности рисунку. Надо бы проверить краску на стойкость. Потерла уголком мокрой салфетки — краска не размывалась.

Теперь попробовала спиртом и маслом — краски оказались устойчивы! Неверяще проглядела на Надишу, горячие руки, сильно устала, захотела спать.

— Надиша, скажи, а ты утром сильно голодная проснулась?

— Ой, правда, лэрина, я никогда такой голодной не была, прямо аж руки тряслись, пока ложку не взяла. Это что, болезнь какая? Не дай Всеблагие!

И девчонка всплеснула в ужасе руками.

Я улыбнулась.

— Нет, Надиша, это не болезнь. Скажи, а ты сказки любишь?

— Ага — простодушно созналась девчонка — я вот раньше, когда бабулечка рассказывала нам сказки, всегда представляла себе, как я была бы великой волшебницей и как много бы хорошего для людей намагичила…, только ж это сказки.

Пришлось кое — что рассказать Надише, не все, разумеется, только лишь то, что касалось ее саму. И про то, что надо верить и желать только лучшего и как сосредотачиваться и думать о том, чего желаешь. Но все это будет пока касаться только ее художественного дара. А потом посмотрим."

"Больше сегодня мы с ней ничем не стали заниматься, не надо, пусть отдохнёт Надиша. Но она замотала отрицательно головой, сгребла несколько оставшихся пустыми флакончиков и баночек в свой платок, завязала и, сказав, что вечером ещё попробует, пошла домой.

Только вышли из подвала, услышали шум со двора, радостные голоса. Мы вышли на крыльцо и увидели втягивающийся в ворота усадьбы наш обоз. Это возвращалась наша столичная экспедиция.

Из первого, остановившегося у крыльца фургона, вылез улыбающийся барон Дарти. Я с радостным визгом слетела с крыльца и бросилась к нему обниматься.