Никто об этом не узнает (СИ)

Так увлеклась, что даже не услышала, как вошёл Максим. А увидела его в дверях — заметно вздрогнула, даже книжку из рук выронила.

Он лишь ухмыльнулся — хорошее начало.

Не спрашивая, прихватил стул и приставил к её креслу вплотную. Уселся сам задом наперёд, сложив руки на спинку стула, мазнул взглядом по книге, прочитав на обложке: Стефан Цвейг, затем вперился в неё изучающим взглядом.

Она ещё больше занервничала, опустила глаза на колени. Боится? Ну и отлично. Ему это только на руку. Лучше уж он её сейчас как следует запугает, чем эта дура познает на своей шкуре все прелести их травли «в лучших традициях».

— Что, раскрутила папашу? Прибарахлилась, смотрю… — начал он, беззастенчиво разглядывая её.

Положа руку на сердце, отметил вдруг он, не такая уж она, оказывается, и дурнушка. А если уж совсем честно, то очень даже ничего… Губы такие… Верхняя — чувственно изогнутая, нижняя — соблазнительно припухшая. Да, губы зачётные. Однако какого чёрта? Плевать на её губы и всё прочее, одёрнул он себя.

Она взмахнула длинными ресницами и уставилась на него в полнейшем изумлении:

— Почему ты так говоришь? Я ничего не просила. Он сам…

— Угу, невиноватая я, он сам пришёл, — хмыкнул Максим.

— Но это правда!

— Конечно! Папа же у нас — добрый самаритянин, обожает делать подарки бедным сироткам. Миленькая, кстати, маечка, — он нагло уставился на девичью грудь, самодовольно подмечая про себя, как порозовели её щёки. — Были б ещё формы… у тебя какой размер? Первый? Нулевой? У, как мы засмущались… Ещё скажи, что ты до сих пор девочка.

Теперь уж она густо покраснела, обхватила себя руками и потупила взгляд, но затем тихо промолвила:

— Это не твоё дело.

— Да, — вздохнул он, — тут ты права. Мне абсолютно пофиг, девочка ты или не девочка. И можешь не зажиматься. Было бы что там прятать. И было бы на что смотреть. Плоскодонки меня не интересуют, так что расслабься.

Здесь уж он кривил душой, и намеренно. Грудь у неё была вполне: небольшая, но аккуратная и упругая, как раз в его вкусе, но ей знать об этом не стоило.

Руки она не убрала, но голову вскинула. Посмотрела ему прямо в глаза и спросила с надрывом, будто вот-вот расплачется:

— За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделала?

— Ты? Мне? Плохого? Ты себя-то послушай. — Он вместе со стулом наклонился вперёд. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла. — Ты кто такая? Дура. Что ты мне, в принципе, можешь сделать? А я вот могу очень легко жизнь твою жалкую превратить в кромешный ад. Ты ещё горько пожалеешь, что выползла из своего Задрищево, что растрезвонила всем про папочку-губернатора. Поверь, я так и сделаю, если ты только сунешься в мою школу. Даже не сомневайся. И не я один, кстати. Все до единого в школе будут тебя травить.