Никто об этом не узнает (СИ)

 — Не встречайся, не общайся, вообще никак не контачь с Мансуровым, поняла? Если он куда позовёт — отказывайся. Ну и с Шиловым то же самое.

Вот так поворот! Алёна аж возмутилась. С какой такой стати он ей приказывает? Нет, понятно, что ему это всё не по нутру. Надо же какой пассаж — лучший друг сблизился с ней, с дояркой-деревенщиной! Он-то наверняка рассчитывал, что все-все от неё будут нос воротить, а тут вдруг такое… Но какая всё же наглость — не общайся! Ну уж нет. Не нравится? Придётся потерпеть. Ей вот тоже многое не нравится.

От злости Алёна даже осмелела. Пригнулась и прошмыгнула у него под рукой. Рванула к двери, но на пороге оглянулась и с вызовом бросила:

— Я сама уж как-нибудь разберусь, с кем мне общаться, а с кем — нет.

— Дура…

Максим ещё что-то хотел сказать, но она не стала слушать, вылетела из комнаты. Ей и так достаточно оскорблений. Но слова его никак не шли из головы, а взгляд так и стоял перед глазами…

Глава 14

Утро понедельника навалилось со всей своей отупляющей тяжестью. Полтора часа сна, что Максиму удалось урвать, не ощущались совершенно. Казалось, вот он на секунду прикрыл веки и вот уже на телефоне голосит Оззи Осборн, выставленный на гудок будильника, видать, из приступа мазохизма.

Голову разрывало. Тело же будто придавили к кровати неподъёмной плитой, пальцем не пошевелить.

Наощупь Максим отыскал орущий телефон, вырубил «Let Me Hear You Scream» и с блаженством окунулся в тишину.

Однако ненадолго. Зудящее чувство тревоги, неумолкаемое даже во сне, пробилось сквозь дрёму к сознанию, взвинтив все синапсы. И тотчас сон как рукой сняло."

"В первый момент Максим даже не понимал, отчего так плохо на душе. Но тут из коридора донеслось: «Доброе утро, Артём», и тревога сразу обрела понятную форму. Её голос.

Младший недовольно буркнул что-то Алёне в ответ.

Через не могу Максим поднялся с постели, шатаясь, поплёлся в ванную. Казалось, центр тяжести сместился к голове, оттого его то шатало, то клонило вниз.

Прохладный душ помог взбодриться, но чёртова тревога никуда не делась, даже наоборот — сверлила изнутри ещё агрессивнее, буквально сводя с ума. Да и не просто тревога его терзала, там целый клубок: и страх, и горечь, и отчаяние, и какого-то чёрта ревность.

В последнем Максим никак не желал признаваться самому себе. Думал ведь как: если ревнуешь кого-то, то, считай, всё, попал, уже зависишь от этого кого-то. А зависимость неизменно принижает, лишает свободы духа, делает тебя, как личность, слабее. Причём любая, даже если это вполне безобидная привычка. Но вот такая зависимость от другого человека — самое что ни на есть унизительное.