Одна кровь на двоих

Он не испугался, отбивался до последнего, по-звериному, жестоко, получил, конечно, по полной программе и отлеживался пару часов на холодном, отдраенном до зеркальности кафельном полу туалета. Потом он их выловил по одному и отфигачил, так что мало никому не показалось. Мальчонка он был нехилый: рост под метр девяносто, широкий разворот плеч, обещающий стать косой саженью по мере возмужания, и годы тренировок запретного боевого карате и незапретного бокса.

За справедливое возмездие был бит еще одной группой старших товарищей, друзей и соратников первых участников соревнования, которые отлеживались по домам и в училищном госпитале.

Ерунда! Кадетские будни! Что пугаться-то — молоти себе, вовремя прикрывай пах, голову и береги зубы.

Но сейчас!

Машка постояла, посмотрела на воду, подняла руки повыше... Он с ужасом, сжавшим сердце, понял: «Сейчас прыгнет!» И сорвался с места, обдирая кожу на ступнях об острые камни, влетел в воду, нырнул, вынырнул и понесся так быстро, как не плавал никогда, ни на зачет, ни на соревновательное «слабо».

Сердце бухало, холод внутри не могла смыть теплая, как парное молоко, морская вода.

"Там мелкое дно, если войдет в воду неправильно — а она войдет неправильно, потому что не знает, не знает, как правильно, — убьется!

Он успел! Доплыл в тот момент, когда Машка с визгом бомбочкой сиганула с камня. Поднырнул, когда она входила в воду, поймал ее у самого дна и вытолкнул наверх.

— Руки-ноги целы?! Не болят?! Ты не ударилась?! — орал он на весь пляж и ощупывал перепуганную Машку.

— Не-ет, — непонимающе, собираясь заплакать, проблеяла Машка.

Схватив ее ручку-спичку, Дима поплыл к берегу, буксируя за собой дитя неразумное, выволок из воды, развернул, поставил перед собой.

— Ты что, совсем идиотка?! Как можно оттуда нырять?! Я же пошутил, чтобы ты отстала! — орал он, не обращая внимания на любопытство окружающих. — Ты не знаешь дна! Ты плохо плаваешь! Запросто могла убиться!

Она стояла перед ним, как солдатик, руки по швам, голова опущена, хлопчатобумажный ку-пальничек обвис на плоском животе и прикрытой пупырышками груди, ибо, кроме этих пупырышек, на загорелой до черноты плоскости ничего пока не было, с мокрой гривы ручьями текла по спине вода.

Она не плакала, не всхлипывала, смотрела на него огромными серебристыми глазищами, полными непонимания и обиды.

Господи! Как же ужасно он испугался! В животе что-то мелко-мелко дрожало, рассылая холод по всему телу, он и орал-то на нее от облегчения. И, не выдержав, прижал ее рывком к себе и обнял.

— Испугалась?

И тут точно шлюз открылся: она зарыдала, обливая Димин живот потоком горячих слез.