Огонь и сера

Не сделал прививку, вот и подцепил заразу. Однако же вовремя – перед самым отъездом.

– Мать твою! – в сердцах выпалил он.

Коктейль закончился. Смешать еще? Черт возьми, почему нет?! Катфорт схватил бутылку и налил себе джина.

«Я иду».

Подпрыгнув на месте, Катфорт обернулся. В комнате никого. Тогда кто это сказал?! Голос такой низкий, тихий – тише, чем шепот. Катфорт не столько услышал его, сколько почувствовал.

Сглотнув, он облизнул пересохшие губы.

– Кто здесь? – Распухший язык, будто чужой, отказывался выговаривать слова.

Нет ответа.

Катфорт повернулся, расплескав напиток.

«Maledicat dominus»[30].

Катфорт запрокинул голову, вновь расплескав джин. Латынь? Или что это? Откуда? Неужто клиенты? Кто-нибудь из этих больных на голову рэперов – решили, сволочи, подшутить. Или мстит кто-то из бывших? Точно, Рэппа Джоули – гаитянин, угрожал Катфорту, когда он разорвал договор. Значит, этот вудуист хочет устроить ему инфаркт раньше времени.

– Ладно! – выкрикнул Катфорт. – Хватит!

Тишина.

По коже – неестественно сухой и горячей – побежали мурашки. Внезапно Катфорт понял: никто с ним не шутит, и это не бред, а взаправду. Взаправду, так сказал Гроув.

Но такое невозможно, ведь невозможно же?! На дворе двадцать первый век. Гроув жил как псих, как псих и помер. Только, Господи Боже, что же тогда пишут газеты... Полиция до сих пор не выяснила, как именно он умер. Бульварная пресса только и распускает слухи, будто Гроува сожгли изнутри, а рядом остались следы Люцифера.

Выронив ополовиненный бокал, Катфорт заметался по комнате. Покойная мать подарила ему распятие, но он хранил его больше как память. Месяц назад оно лежало... Где оно лежало месяц назад?! Катфорт метнулся в спальную, к гардеробу, там рывком открыл комод и принялся шарить в ящике. На пол дождем посыпались запонки, пуговицы, заколки для галстука и монетки.

Распятия нет. Где же оно?!

В остальных ящиках находилось все, что угодно: часы, ювелирные изделия, золото... только не крест. Катфорт всхлипнул, готовый заплакать, и...

«Вот оно!» Он сгреб распятие в охапку, облегченно рыдая.

Пчелы, что ползали по коже, словно бы оживились, и теперь они жалили – в кожу впивались миллиарды маленьких жал.

– Прочь! Убирайся! – всхлипывал Катфорт. – Отче наш, сущий на Небесах... Господи, как же там дальше?

Распятие в руках нагревалось. В ушах зазвенело, горло будто набили пеплом – горячий воздух не желал проходить в легкие.

«Я иду к тебе».

Катфорт закружился, заслоняясь распятием будто щитом. Руки дрожали.

– Изыди, сатана! – завопил он.