Падший

Впервые в своей жизни я начинаю задумываться сейчас – а что, если я ценил вовсе не то, что следовало? Быть может, власть, которой обладает мой дядя, вовсе и не власть. И если это так, то что вместо этого мне следовало ценить в людях вокруг?

Что определяет хорошего человека?

Валерия тянется к керамической миске на подоконнике. Перстень, который она извлекает оттуда, теперь едва заметно мерцает, как будто впитал в себя свет луны. Прежде чем отдать перстень, она крутит его в пальцах, задумчиво хмурясь.

– Твой fеtiche начнет работать с завтрашнего дня. Он будет защищать тебя, и только тебя. Береги его. – Когда я тянусь к перстню, она отдергивает руку снова. – Я ожидаю, что ты будешь ценить мнение тех, кто о тебе заботится, Себас. Избегать своего прошлого больше нельзя. Твоя мать понимала разницу между верностью и любовью. Когда мы встретимся в следующий раз, я хочу, чтобы ты сказал мне, что тоже научился различать эти два чувства. – С лукавой улыбкой она склоняется ближе. – И надеюсь, в следующий раз твои извинения будут лучше.

Я киваю и беру из ее рук талисман. Золото перстня кажется холодным на коже.

– Защищай и будь под защитой, – говорит Валерия.

– Спасибо, Tia Valeria. – Я обнимаю ее своими ладонями. – Я постараюсь стать лучше.

– Да, Себас. Уверена, постараешься.

Бастьян

Уже давно перевалило за полночь, когда мы покинули магазинчик Валерии Генри. В такое позднее время улицы французского квартала совсем пусты, и небо над головой окрашивает землю под ногами в черные и темно-синие оттенки.

Мы с Арджуном молча идем по брусчатке. Несмотря на все возражения, Арджуну все-таки пришлось взять с собой миску с гамбо и буханку хлеба, завернутые в льняную салфетку.

Он трясет кульком еды с негодованием и восклицает:

– Я поражаюсь тому, что вам, янки, так сложно понять, что я не ем мясо. Как будто это какой-то ужасный грех. Дай-ка я спрошу у тебя: неужели куски плоти аллигатора когда-то тебя привлекали? – Арджун содрогается. – Это же мертвое животное в конце-то концов.

Я смеюсь.

– Если бы Валерия услышала, что ты причисляешь ее к янки, ее челюсть бы отвисла настолько, что она бы смогла проглотить тебя целиком.

Арджун смотрит на меня, разинув рот.

– Я не думал, что она поддерживала мятежников.

– Конечно нет. Как будто янки могли бы дать такой, как она, права наравне с мужчинами.

Арджун согласно ворчит.

– Боже храни королеву, – говорит он саркастичным тоном.

Я поднимаю глаза наверх. Дымка облаков окутывает луну, делая дорогу впереди совсем темной. И все равно мне кажется, будто я впервые в жизни вижу все четко и ясно. Всю жизнь я думал, что все уважают моего дядю Никодима. Ему всегда находилось место в любом обществе в высшем свете, словно он был рожден, чтобы править.