По острию любви

Кажется, меня обвиняют в том, что я безответственная и что шляюсь где-то по ночам с непонятными лицами, видимо, имея ввиду Громова. Даже угрожают, что заберут брата и составят какой-то акт.

— Послушайте, — Громов даже голоса не повышает, но произносит одно-единственное слово так жёстко и твёрдо, что все разом замолкают и переключают внимание на него. — Мы разговаривали с Юлей по телефону, когда она упомянула, что закончился хлеб, а значит, завтракать придётся без него. Я был недалеко и предложил проводить её до магазина. Если уж кто и виноват, то только я, что она ушла. И давайте начистоту: её брат не пятилетний ребенок, которого опасно оставлять одного в квартире буквально на двадцать-тридцать минут.

— Я… никуда не поеду, — надломлено шепчет брат, но все его прекрасно слышат. — Юль, не отдавай меня… им… — чувствуется, что Женька на грани истерики.

— Юля, уведи брата и успокой его, — невозмутимо говорит Громов мне. — А я пока поговорю с представителями органов власти.

У меня даже мысли не мелькает о том, чтобы его ослушаться.

Пихаю брата в сторону комнаты, слыша возмущённые выкрики за спиной:

— Мужчина, да что вы себе позволяете?!

— Кто вы вообще такой?!

Последнее, что удаётся расслышать, это всё такой же спокойный тон Громова, интересующегося у гостей:

— Наверное, мне всё-таки стоит позвонить адвокату и…

Окончание предложения я не услышала, так как в этот момент закрыла за нами с Женькой дверь.

— Юль, прости меня. Я обещаю… я больше никогда… — брат еле говорит, трясясь от страха. В глазах слёзы.

Смысла ругать его сейчас нет никакого. Хотя и хочется. О, как же хочется наорать на него, а ещё лучше — дать подзатыльник, чтобы своими необдуманными и глупыми поступками не подставлял нас так.

Впрочем, чего уже думать об этом. Всё самое плохое уже произошло, так что…

Я просто обнимаю его, крепко прижимая к себе и гладя по голове.

Я единственная опора и поддержка брата. Надеюсь, что у меня получится воспитать его так, чтобы когда-нибудь и он стал мне тем плечом, на которое я смогу в любой момент опереться.

— Тише, Жень. Никто тебя не заберёт у меня, — бормочу торопливо, крепко зажмуриваясь, чтобы не показать ему, как сама близка к тому, чтобы разреветься.

Я в это не особо верю, но приходится уверенно лгать, чтобы брат успокоился и не дрожал так сильно.

Господи, пожалуйста, пусть у Громова получится как-то с ними договориться!

Женька постепенно перестаёт трястись, а меня вот уже по какому кругу за этот вечер начинает колотить. Сейчас это выглядит так, словно я забрала на себя дрожь брата.

Я продолжаю говорить что-то успокаивающее, совершенно не прислушиваясь к тому, что творится в коридоре. Даже не понимаю, сколько времени проходит, прежде чем слышу громкий стук захлопнувшейся входной двери.