Пока медведица на небе

– В гости с пустыми руками нельзя заходить, – радостно произнес кучерявый иностранец.

И все, включая даже пятидесятилетнего плаксу Федю, расслабленно улыбнулись. Иностранец оказался французом с русскими корнями. Филипп Морель рассказал, что был сорокалетним потомственным виноделом, выглядел он лохматым из-за волос, которые вились, а большие красивые кольца торчали в разные стороны, становясь похожими на стог сена. Очки же в дорогой тонкой оправе немного спасали ситуацию, придавая ему нотку интеллигентности. В России он был по делам, спешил поделиться своими знаниями с виноделами Краснодарского края, направлялся он на какую-то конференцию, название которой то ли не запомнил, то ли не смог выговорить по-русски.

Филипп оказался общительным человеком с русскими корнями и французским менталитетом, его бабушка эмигрировала в восемнадцатом году во Францию десятилетним ребенком и, наперекор стереотипам о русских эмигрантах, когда ей исполнилось восемнадцать лет, она очень удачно вышла замуж за француза. Обида на Родину, которая так ее предала, прогнувшись под коммунизм, жила с ней всю жизнь. Умирая в девяносто восемь лет, последнее, что она сказала на смертном одре, было: «Я могу спокойно уходить на тот свет, зная, что в России больше нет большевиков». В их французской семье общались в том числе и на русском, правда, когда бабушка умерла, меньше, но про русские корни всегда помнили и чтили их. Даже мама Филиппа, истинная француженка, была принята в семью только после того, как выучила язык Толстого, Достоевского и Чехова.

– Я не первый раз Россия, – совсем немного изменяя слова, сказал Филипп. – Я был Москва, Санкт-Петербург, теперь буду смотреть столица Кубань, Краснодар, и еще Абрау-Дюрсо.

У вас очень красивые города, но лучше всего у вас люди.

– Звучит как тост, едрёный комбайнёр, – среагировал Борис, потирая руки, и все дружно чокнулись пластиковыми стаканчиками. Конечно, всё внимание было теперь приковано к иностранцу, каждый пытался задать вопрос, а Марине хотелось еще и решить личные дела. Поправляя свой фиолетовый шарик на голове и смущенно закусывая нижнюю губу, общалась она теперь исключительно с французом.

– Да, народ у нас хороший, – начала она издалека, – только мужики вывелись.

Вот мне тридцать пять лет, а я уже трижды была замужем. Хотя все при мне: и внешность, – она показала свой профиль, чтоб грудь, по-видимому, которой она очень гордилась, выглядела еще более привлекательной, – и бизнес у меня свой, а вот с личным полный швах.

– Ну, это как раз вас характеризует не с лучшей стороны, – пробубнил обиженный за весь мужской род Борис.

– Да никак это меня не характеризует, – вспыхнула как спичка Марина.