Ренегат

Тот еще не был мертв, но уже явно находился при смерти. Голова разбита, правая щека превратилась в сплошной синяк, холщовые рубаха и штаны расцвели алыми пятнами, кляп насквозь пропитан кровью, та, перемешанная со слюной и соплями, болтается длинной тягучей нитью, левое нижнее веко противоестественно дергается на совершенно неподвижном лице. «Ну что же ты? – спрашивает отец. – Бросай». Но руку будто парализовало, она плетью висит вдоль туловища, и маленький кулачок вот-вот разожмется. «Бросай, Стас, – повторяет отец, и в родном голосе слышатся металлические нотки.

 – Ты должен». Это выводит из ступора. Кулачок плотнее обхватывает камень, поднимается, идет по дуге и… Гладкий округлый булыжник с чуть выпуклыми шершавыми пятнами летит в цель вместе с другими. Вместе… А левое нижнее веко на застывшем лице больше не дергается."

"Нет, маленький испуганный мальчик с Соборной площади не чета здешним «ребятишкам». Эти раздумывать бы не стали. Размозжили б башку первым же камнем, быстро, точно, педантично.

Для них человек – лишь трофей, дичь. А может, и еда. О последнем думать не хотелось, но выкинуть гадкое предположение из головы было невозможно.

Компания таинственных пленителей меж тем свернула влево, не доходя до «центральной площади», и остановилась возле длинного, примыкающего к стене барака, напоминающего скотный двор, с грязными узенькими оконцами под самой крышей. Здание напротив тоже не выглядело жилым. Вообще этот закуток, г-образным аппендиксом ответвляющийся с параллельной улицы, производил крайне неприятное впечатление.

В воздухе, хоть и не сильно, ощущался кислый запах гниения и помоев, а на изрытой копытами земле виднелись пятна, подозрительно напоминающие…

– Отвяжи, – распорядился тот же голос, что беседовал с часовым у ворот.

Перед лошадью появился бородач с АЕКом. Ласково потрепал скотину по морде и достал нож.

– Баловать не станешь? – обратился он к Стасу. – А то больно уж ты злобный.

Подобная характеристика из уст человека, недавно привязавшего труп к лошади и как ни в чем не бывало, тянувшего истерзанное тело по улице на глазах у детей, звучала дико, даже для здешних мест.

Но от дискуссии на тему злобности Стас решил воздержаться.

– Не стану, – процедил он.

– И правильно, – одобрил бородач, после чего перерезал путы на стременах и на сбруе. – Слазь.

Стас разогнулся, поморщившись от боли в затекшей пояснице, и неловко спрыгнул, после чего смог наконец оглядеться.

Остальные два «отца» тоже были на месте.