На одном дыхании!

Он даже представить себе не мог, что вот сейчас, через минуту, опять останется в одиночестве, в своей квартире, которую она назвала «темной», и станет пить чай, смотреть телевизор, а потом поплетется спать в кабинет. С тех пор как Даша ушла, он ни разу не спал в спальне. У него были матрас, подушка и одеяло, и каждый вечер он стелил себе на диване и каждое утро скатывал постель в огромный ком и запихивал в бельевой ящик – как в общежитии. Пока она была здесь, эта самая Варя, о которой он еще утром ничего толком не знал, он был жив. Он дышал, двигался, злился, не понимал, потому что был не один.

Пожалуй, ей он мог бы сказать, что, пока его не было дома, вдруг затопили батареи и теперь везде тепло, и она поняла бы и разделила его простую радость.

Один он умрет.

Не так, как Разлогов, а по-настоящему. Впрочем, Разлогов, наверное, тоже умер бы по-настоящему, если бы не Глафира, вернувшаяся домой раньше времени!

– Варя, подождите.

– Где моя куртка?

– Варя, я прошу вас.

– Куда вы ее дели?

– Варя, послушайте меня!..

И он взял ее за руку.

– Не трогайте меня!"

"У нее были горячие тонкие пальцы, и Волошин сильно сжал их, притянул ее к себе и опять поцеловал растерянным поцелуем, потому что совсем не знал, как еще можно ее удержать.

Она вывернулась и вырвала руку.

– Не уходите.

– Да что за наказание такое!.. Где же куртка?

И посмотрела на него несчастными, перепуганными, понимающими глазами.

– Варя, что мы делаем?

– Я не знаю, – она вдруг шмыгнула носом. – Вы все неправильно поняли, Марк Анатольевич!

Он обнял ее, прижал к себе, и чайника между ними не было, и она была легкая и теплая, славно пахнущая и как будто давно узнанная им, вся, от макушки до пяток.

Некоторое время она еще сопротивлялась, щетинилась, противилась, хотя стояла совершенно неподвижно, а потом переступила ногами и обняла его за шею жаркими крепкими руками. И положила голову ему на плечо.

– Ну какая разница, – произнесла она и потерлась об него носом, – ну какая разница, что потом будет. Сейчас-то мы здесь…

– Здесь, – повторил Волошин, думая только о том, что она так близко.

– Ты потом все себе придумаешь, – продолжала она быстро, – и найдешь какие-нибудь объяснения.

А сейчас уже поздно, Марк.

– Все мои объяснения оказываются чепухой и враньем.

– Ты придумаешь какие-нибудь другие объяснения.

– Не хочу никаких объяснений.

– Но тебе же надо из-за чего-нибудь страдать.

– Мне надоело страдать.

– Тогда не страдай.

Он собирался наказать ее и уж почти начал, но из наказания ничего не вышло. Сердце билось легко и свободно, рукам было горячо, и везде было горячо, как будто он весь наполнился огненной лавой, распиравшей его изнутри.