На одном дыхании!

 – Я с тобой! А где мои тапки?

Она уселась на хромированный табурет с сиденьем черного стекла и протянула Прохорову ногу в белом ботфорте. Прохоров аккуратно расстегнул «молнию», и она протянула вторую.

– А что ты пьешь? Водку? Сделай мне «Манхэттен»! А вообще-то у меня есть… – Тут она с заговорщицким и лукавым видом полезла в очень огромную, очень лакированную, очень модную сумищу, недолго покопалась в ней и выхватила крохотный белый конвертик. И помахала им у Прохорова перед носом, все еще чуявшим запах манго. – Хочешь кексик, Дрюнчик?

На ее языке «кексиком» назывался кокаин.

– Я могу позвонить, нам еще подвезут! У тебя бабки есть? А что? Гулять так гулять!

Она опять поцеловала Прохорова в губы, немного пошарила за резинкой его штанов – выполнила обязательную программу – и пошла на кухню.

– Жулька! – запричитала она оттуда. – Жулечка-масюлечка, как ты тут без меня? Жулечка-пусюлечка! Папка твой противный все время на работе, да? А Жулька у нас скуча-а-ет. Фу! Из тебя шерстюга лезет!

Жулькой – непонятно из каких соображений – она звала кошку Дженнифер, которая к ней всегда была благосклонна, не то что к Глафире.

Прохорову не хотелось разговаривать, да с ней вообще говорить было трудновато, ему хотелось затащить ее в спальню и там трахать долго и разнообразно – водка всегда так на него действовала! – но он знал, что беседовать все равно придется.

Когда Прохоров вошел в кухню, она уже сидела за стойкой и деловито капала водку в его чашку, даже губами шевелила, как будто считала. Ноги, положенные одна на другую, были совершенны. Из-под юбочки выглядывала чулочная резинка, на которую Прохоров тяжело уставился. Груди, приподнятые корсажем, были как натянутый атлас, какие-то меховые штучки на запястьях и на шее пахли теплыми цветочными духами.

Она оглянулась, рукой, свободной от бутылки, потянула Прохоров за «неглиже» и поцеловала в грудь, под шеей.

«Мне нужно с ней поговорить», – тупо подумал Прохоров.

– Ну что? Что папочка скажет за кексик? Хочешь? Фу какой бука! Жулька, почему наш папочка такой бука? Давай его развеселим! Мало того, что почти неделю тут чужую тетку держал, так еще и бука!

– Олесь, – сказал Прохоров, мечтая о том, чтобы долго и разнообразно, – ты что? Дура совсем? Какой тебе сейчас, на хрен, кексик?!

– Ну не буду, – тут же согласилась она.

И она залпом проглотила водку. Атласные груди поднялись и опали.

– Олесь, какого… какого лешего ты приперлась в редакцию, да еще нашумела там, как последняя сукина дочь?

– Так это когда-а-а бы-ы-ыло!..