Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

Йавенир дал им тысячу невольников, чтобы успокоить настроения и усмирить старейшин. Это были времена, когда Золотой Шатер шатался над его головою, и Отцу Войны требовался мир в государстве.

Да. Это те названия, от которых в глазах отца разгорался огонь. Глиндои. Сахрендеи.

– Те невольницы… их убили?

– С чего такой вопрос? – Женщина наклонила к плечу голову и улыбнулась, отняв у себя еще пару лет. – Прости, я не представилась. Мое имя Тсаэран. Тсаэран-кор-Ламери. Это редкое имя, знаю, но мать моя решила, что в семье не будет еще одной Исавы или Камии. А как зовут тебя?

– Кей’ла.

– Хорошо. И отвечая на твой вопрос: нет. Их не убили. Ты удивишься, но бо?льшая часть ушла с выкупом. Особенно в первые годы после войны, когда невольников было так много, что их давали троих за одного коня.

– А ты?

– Я? – Тсаэран прищурилась. – Видишь ли, монастырь, откуда меня похитили, был посвящен Великой Матери. И обладал суровыми установлениями. Девство, скромность и, прежде всего, чистота. Девушка, которая прошла как невольница тысячи миль по Великим степям, в глазах тамошних глав теряла эти атрибуты. Никто обо мне и не вспомнил. А я быстро открыла, что у этих варваров душа и сердце с той же стороны, что и у нас, а потому я осталась, чтобы обучать их милосердию и любви Владычицы.

Не то чтобы они слушали, Лааль для них – единственная истинная богиня, но я все еще надеюсь, что кто-нибудь когда-то поймет. Кроме того, я всегда умела составлять лекарства, складывать кости и перевязывать раны, а потому я здесь кто-то вроде знахарки.

– Это значит манейа?

– То есть ты подслушивала. Нет. Манейа значит невольница. Но не так, как это понимают меекханцы, манейа – это невольница, которая сделалась частью рода.

Не настолько близкой, чтобы учить ее языку, но кем-то, кого, например, нельзя перепродать без ее согласия и кого нельзя отхлестать от скуки.

Кей’ла улыбнулась. Несмотря ни на что.

– Ты не знаешь их языка?

– Сахрендеи не учат чужаков своему языку. Некоторые пользуются меекхом, се-кохландийским или анавийским, но их собственный язык – только для членов рода и племени.

– Тогда тебе непросто учить их про Великую Мать.

Знахарка поглядела на нее внимательно.

– Я и не говорила, что это легко. И… Дитя, я живу с ними двадцать лет, а потому, конечно, понимаю большинство, но ни один из них не заговорит со мною на языке племен, а я должна притворяться, что я совершенная дура, иначе могу потерять собственный язык.

Они, конечно, догадываются, сколько я понимаю, но тему эту не поднимают. Это такой… рассудительный подход к традиции.

Она улыбнулась тепло.

– Ну и поговорили мы достаточно долго, чтобы лекарство подействовало. Чувствуешь себя лучше?

Боль… уменьшилась. Была поблизости, словно та, что ноет в мышцах после целого дня тяжелых тренировок.