По ту сторону отражения

 – Платье, туфли и сумка – прикольные, прическа пока еще тоже, а вот почему макияжа вообще никакого не наблюдаю, оне-тян?

– Это ты? – величественно выплыл из своей комнаты Томас с руками, перепачканными сине-красной краской.

– Это не я.

– Ты, говорят, Катрина, общалась с местной золотой молодежью! Что вы делали? Где были? Вели ли высокоинтеллектуальные разговоры? – засыпал меня вопросами отец.

– Папа! – сдвинула я брови. – Что значит «говорят»? Твоя дочь целые сутки не была дома, а тебе хоть бы хны? Мне что, на полгода надо уйти, чтобы ты забеспокоился?

– Ну зачем же на полгода, не бросайся такими гиперболами, – обескураживающе улыбнулся Томас, – я ведь о тебе забочусь.

Ты уже взрослая, а постоянно сидишь дома, не общаешься с ровесниками, мало посещаешь ночные заведения.

– Орете? – вылез их кухни и Леша в своем неизменном фартуке. – Ну что, погуляла вчера на мэрской тусе? Мать, где макияж и прическа? Почему платье сидит криво, а плечи согнуты вперед? Я из тебя вчера такую куколку сделал, а ты все уже испортила. Вот же девчонка! Парня-то себе закадрила?

– У нее Антон есть, – встряла Нелли.

– В этого Антона мне чего-то Катьку инвестировать жалко. Кого бы побогаче надо.

– Деньги – не главное, – заспорил папа, опасно размахивая грязными руками передо мной.

– Да ну? – сощурился Леша, – А что у нас главное?

– Любовь, нежность и привязанность, – пафосно выдал Томас. – Между прочим, у меня есть такая картина.

– Что-то я такую не припомню, – почесала сестренка в затылке.

– Я помню, – мрачно сказала я, сбросив туфли и первой пройдя на кухню.

Родственники, болтая, поспешили за мной. Боялись, наверное, что я одна все съем. Картину эту я действительно помнила. По-моему, она висела на папиной персональной выставке в Санкт-Петербурге и удостоилась небывалых похвал из уст одного корифея испанского авангарда, прибывшего на экспозицию в составе целой международной делегации. Этот испанец сразу же выкупил картину в свою частную коллекцию, и по этой причине у нас дома она не висела, а я видела сей папин творческий плод только в его мастерской. «Любовь, нежность и привязанность» по своему эмоциональному накалу далеко опережала даже небезызвестного Чуню, только что печально поздоровавшегося со мной глазами."

"Вообще-то на большом овальном полотне была изображена бабушка. Не наша бабушка, естественно, а просто старушка – с маленьким сморщенным личиком, в цветастом платке, накинутым на седые волосы. Папа изобразил пожилую женщину так реалистично, что казалось, она была сфотографирована.