Струна времени. Военные истории

Ружицкий меня тут же повел к ним в гараж, вопросов никаких не задал, только предупредил, чтобы я держал ушки на макушке: в соседнем повяте, километрах в тридцати отсюда, видели трех вооруженных, пробиравшихся лесом, – а ведь прежде тут такие гости не разгуливали. Ну, понятно: аковцев и прочих крепенько прижимали, иные перебирались в места поглуше, где прежде совершенно не водились.

Я пообещал держать ушки на макушке, но особо не беспокоился: даже если на дороге и объявятся супостаты, по одетому вроде меня человеку сразу палить из леса вряд ли станут, разве что тормознут проверить, что за птица. Ну, удостоверение у меня опять в тайничке, номера сам Ружицкий перед тем, как отдать мне машину, заменил на безобидные гражданские (у них там в ящике, как и следовало ожидать, был запасец). Смотришь, и отпустят восвояси безобидного бухгалтера с мирного пивного заводика. А если обернется хуже, опять-таки особой тревоги нет: вряд ли их будет особенно много, стрелять они выучились неплохо, но и только. А я по-прежнему регулярно тренировался и в стрельбе, и врукопашке, и в прочем, в том числе и в том, что именуется «качанием маятника». Мне бы только из-за руля выбраться – а там, не хвастаясь, еще посмотрели бы, кто кого…

Дорога была немощеная, но хорошая, и тридцать километров я преодолел примерно в полчаса, въехал в деревню. Ружицкий говорил, что особых перемен там не произошло: разве что вновь открыли школу и прислали учителя, еще нового почтмейстера и участкового милиционера, а в остальном – без изменений. Собираются провести электричество, но когда это еще будет…"

"И действительно, практически все за два года осталось, как и было, разве что вывеска на почте висела новая (когда мы здесь стояли, не было никакой, немецкой так и не повесили, посчитав, видимо, что эти унтерменши, да еще в такой глуши, и без почты обойдутся). Ту корчму я нашел легко. Несмотря на ранний час, там, как обычно, сидело четверо заядлых пьяниц.

Сам не знаю, что я хотел выяснить, и хотел ли вообще. Просто что-то потянуло в те места со страшной силой, вот и все, хотя прежде такого со мной никогда не случалось…

И корчмарь был прежний. Меня он, сразу видно было, не узнал – один раз виделись два года назад, мельком, к тому же я был тогда в советской форме, а не в обличье почти стандартного поляка-охотника. По-польски я все же говорил недостаточно хорошо, чтобы в местах более многолюдных и цивилизованных сойти за поляка, но вот мазуры с их диалектом за поляка принять вполне могли…

Взял я куфель, то есть кружку пива, и, как сразу же наметил, бегло осмотрев корчму при входе, подсел к самому старому из четырех. То ли он и в самом деле был уже стариком, то ли казался таковым вследствие регулярного пьянства, кто его там знает. Но выглядел он там самым старым.