Таня Гроттер и Локон Афродиты

Почерк не имел ничего общего с каллиграфией – стремительный, быстрый, в конце строк часто обрывающийся вдохновенным водопадом букв. Таня узнавала руку отца. Случайно открыв книгу на одной из последних страниц, она с удивлением обнаружила, что чернила свежие, невыцветшие, а дата совсем недавняя. Всего год назад. Но как же ее отец мог писать это, когда его давно нет?

– Магия книги запомнила его руку, которой были заполнены первые страницы. Ничего удивительного. Три десятка лет – не тот срок, когда волшебство теряет силу, – вполголоса пояснил Сарданапал. – Меня поразило другое.

Та запись, которая появилась три дня назад… Разумеется, все можно списать на собственную магию книги и не придавать этому значения, но стиль уж больно не похож на обычный язык книги. Среди обычных магических формул, просчета вероятностей грез и уравнений темпорального чародейства – нечто иное.

– Вы думаете, это мог написать мой отец?

Академик таинственно улыбнулся.

– Твой отец в Потустороннем Мире, связь с которым во все времена оставляла желать лучшего. Все выводы здесь относительны. Просто прочитай и думай сама, – сказал он уклончиво.

Таня нерешительно открыла последнюю из заполненных страниц книги. На границе белой бумажной пустыни, которая не заполнилась еще событиями и мыслями, темнела короткая запись.

«Окупается только верность. Пурга иллюзий заметает путь», – прочитала Таня.

– И это все? – спросила она.

– Все. Думаю, именно в этом ты должна искать ответ на вопрос, который собираешься задать мне.

Таня молчала, вглядываясь в буквы. Ей чудилось, что они способны сказать нечто большее.

«Окупается только верность – это о Ваньке. А иллюзии – это Глеб.

Но почему именно так?» – подумала она с легкой обидой. И опять сомнения закружили ее.

– Сложнее всего – ежедневное достоинство, – уверенно произнес Сарданапал. – День за днем, час за часом, особенно в часы, когда вокруг все темно и безрадостно. Для этого нужно больше всего сил и мужества. Быть хорошим и ослепительным по выходным и вечерам пятниц не так уж и сложно. Поддерживать ровный спокойный свет каждый день в сотни раз сложней. Можно с воплем броситься под танк и взорвать его, и это будет красивый поступок, но это не означает еще, что у того, кто сделал это, хватило бы сил на ровное повседневное мужество.

Спокойное горение, способность к самопожертвованию намного предпочтительнее истерической доблести.

– То есть Бейбарсов – нравственная пустышка?

– Да, малышка. Детские впечатления, особенно первые – великая вещь. Я бы даже сказал: главная, иначе мы не забирали бы в Тибидохс десятилетних детей. Глеб же видел в своей жизни слишком много зла. Возможно, он сопротивлялся ему какое-то время, но после произошло то, что должно было произойти.