Тетушка против

Даже если у этой женщины в прошлом толпа мужей, если она мошенница, ловкачка или наоборот, бывшая монахиня — он женится на ней, а там уж они разберутся, кто такая Пруденс Робинсон на самом деле.

Но вихри ярости, отчаяния, ревности, обиды, непонимания раскачивали его решимость, и он ощущал себя крошечной лодкой в бушующем море.

Покойный муж… покойный! В любом случае, он уже умер, так что и дело с концом, уговаривал себя Рауль, до боли в мышцах пытаясь сохранить спокойным лицо.

Нет, он не станет устраивать ей сцен перед венчанием. Сейчас главное продержаться до субботнего рассвета, и если это выглядит как трусость, что же, он готов стать трусом.

Пруденс, непривычно бледная, время от времени прикладывала руку ко лбу, будто проверяя, нет ли у нее жара. Вся ее утренняя деловитость растаяла, и теперь она выглядела почти больной, вяло отвечая Соланж на расспросы о более глубоких декольте и более широких юбках для современных панье.

— После завтрака, — дождавшись паузы, уведомил всех Рауль, — мы отправимся с Пруденс по делам.

Она только коротко взглянула на него, но не стала спрашивать по каким, а молча уставилась в свою тарелку. Зато Жанна не осталась в стороне:

— Если ты намерен на потеху всему городу вывезти нашу экономку на прогулку…

— Нет, не собираюсь, — коротко ответил он.

— Или еще каким-то образом выставить нас на посмешище…

— Не сегодня.

— Но братец, — сказала Соланж, — у Пруденс множество дел наверху.

— Подождут до завтра.

За столом воцарилась странная тишина. Кажется, он говорил с ними слишком грубо, и теперь сестры не знали, как себя вести с таким Раулем.

Тем лучше — у него не хватит сил на объяснения.

***

В экипаже Пруденс явно стало лучше, она повеселела, на щеки вернулся обычный румянец, а глаза заблестели.

— С вами все хорошо? Вы едва не рычали в столовой, — спросила она со спокойным интересом и без всякого осуждения.

Какая безмятежность!

А может, ему все послышалось? Ведь невозможно, чтобы она не понимала, какую новость на него обрушила! Или Пруденс уверилась в своей безграничной власти над ним? Решила, что может крутить влюбленным дураком, как ей заблагорассудится?

— Да вот нашло что-то, — процедил он и дернул жабо, безжалостно сминая нежную кисею, воздуха не хватало. — Вы никогда не думали о том, что любовь — довольно паршивая штука? От нее люди явно глупеют.

— Много лет, — ответила она без промедления. — Моя мать…

— Ушла за моряком, я помню. Расскажите мне побольше о себе, порой мне кажется, что я совершенно вас не знаю."

"— Но ведь мне нечего добавить, — удивилась она. — Я росла в деревушке на побережье, после смерти родителей продала нашу лачугу и перебралась в Пор-Луар…

— Пор-Луар? — быстро переспросил он.