Трое

Мама Мирона, Елена Андреевна, встретила меня достаточно благодушно — по-крайней мере, нам удавалось поддерживать беседу без видимых симптомов антипатии и неловкости, а вот с Дмитрием Алексеевичем Сафроновым, депутатом Государственной Думы, на такую легкость рассчитывать не пришлось. За весь ужин едва ли обмолвился со мной парой фраз, и всячески делал вид, что все сказанной мной его мало интересует.

— А макияж в порядке? — спрашиваю дорогой, разглядывая свое отражение в опущенном козырьке. — Может, блеск лучше стереть?

— Ты так мило нервничаешь, — улыбается Мирон и, на секунду оторвав взгляд от дороги, тянется ко мне рукой. Касается большим пальцем скулы и ласково гладит шею. — Блеск можешь оставить — когда остановимся, я все равно его съем.

Дом Сафроновых находится на Рублево-Успенском шоссе, в рассаднике богатства и архитектурной роскоши. Здесь сосредоточенно все то великолепие, которое я раньше я наблюдала только по телевизору: дома, словно сошедшие с разворота журналов об интерьерных трендах, сияющие витрины брендовых бутиков, ультрамодные ресторанные террасы, многомиллионные глянцевые авто, со свистом рассекающие трассу, и в противовес этому технологическому триумфу — много-много зелени, искусно отредактированной рукой ландшафтного дизайнера. Неудивительно, что часть друзей Мирона настолько оторваны от жизненных реалий простых смертных. Жизнь в таком месте и общение лишь в себе подобными может сильно исказить мировоззрение.

— Ты всегда жил здесь?

— Нет. Отец построил этот дом лет десять назад. До семнадцати я жил на Арбате.

Может быть, именно этому обстоятельству я обязана тем, что Мирон так не похож на пресыщенного деньгами мажора. Старая Москва одарила его своей непредвзятой интеллигентностью.

— Я тебя люблю… — я корчу шутливую гримасу и заканчиваю свое признание: — Ми-и-ир.

Закинув голову назад, Мирон смеется. Я люблю, когда он так делает. У заразительный смех и красивые зубы без всяких идиотских накладок цвета начищенного унитаза.

— Ревнуешь к Велес, малыш?

— Нет, — я картинно вздыхаю. — Ну если только совсем немного.

— Люблю тебя, Тати.

Эти слова всегда действуют на меня одинаково. Как и в самый первый раз, когда он их произнес, в груди горячо покалывает, а сердце находит новый, ускоренный и более счастливый ритм. Простые слова, который значат так много.

— Я уже стала забывать, как ты выглядишь, Мирон, — Елена Андреевна улыбается нам в порога. Вернее, не нам, а ему, своему сыну. — Дай хоть обниму.

Мирон заключает свою мать в непродолжительные объятия, после чего вновь берет меня за руку и подталкивает к двери.

— Здравствуйте, Елена Андреевна, — улыбаюсь ей.

— Здравствуй, Тати.