Бывшие. Я тебя отпускаю (СИ)

Недавно Никите сняли гипс, и я больше не нужна ему.

После того, что было в лифте, мы пришли к молчаливому соглашению — не обсуждать. Но что-то ощутимо изменилось. Никита перестал быть обозленным, взгляд его больше не посылает лучей ненависти.

Мы не друзья, не враги. Не возлюбленные и не любовники. Я не понимаю, кто мы друг другу.

— Бабуль! — захожу в нашу квартиру.

Совсем скоро и мы переедем сюда. Почти все готово, осталось дождаться кухню, и вернемся. Можно и сейчас, но что-то держит. Знаю я, что держит. Просто признаться себе в этом — значит капитулировать и забыть о том, что было.

"Бабушка выглядывает в коридор.

— Инга? Не ждала тебя сегодня.

— И тебе привет, бабуль, — целую ее и прохожу в гостиную, устало присаживаюсь на диван и спрашиваю: — Ты знала об отце?

Тихий вздох, и бабушка подходит к старинному комоду. Берет мундштук, вставляет в него сигарету, прикуривает. Подходит к окну и распахивает его. Смотрит задумчиво вдаль.

Наконец-то настала весна. Совершенно неожиданно.

Снег сошел, температура уверенно ползет вверх.

— Ты знала, — киваю. Ответ мне больше не нужен. — Почему не сказала?

Матильда Адамовна затягивается сигаретой и отвечает, одновременно выдыхая дым:

— Он овощ, Инга, — мое сердце болезненно дергается.

— Я имела право знать, — стараюсь говорить твердо, но голос срывается.

Бабушка вынимает из мундштука сигарету, тушит ее о пепельницу и садится обратно в свое кресло.

— Конечно имела, Инга. Ты тянешь на себе тяжеленный воз. Все это не для женских плеч, но ты упорно идешь вперед, — она смотрит на меня белесыми глазами, прожигает взглядом. — Ты молодец, девочка. Я горжусь тобой.

Расстроенный голос бабушки пропитан злостью.

— Я не позволю тебе этого сделать. Да и ты ничего не сможешь. Он в клинике, за ним ухаживают. Увидеть хочешь? Ну так съезди, посмотри на раздутое от отеков лицо, — я зажимаю рот ладонью. — Нет там больше твоего отца, Инга. Не жилец он.

Слезы текут по моим щекам, и бабушка проводит ладонью по своим тонким губам.

— Прости, детка. Все это было слишком жестоко.

— Не говори так, — всхлипываю.

— Да, ты права, — кивает, вмиг осунувшись.

— Все так плохо? Может, есть какая-то надежда?

— Нет ее, — качает головой.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь я. — Ты что же, ездила к нему?

Кивает.

— Но как ты узнала?

— Я еврейская бабка, — хмыкает. — Я всегда и все знаю.

Замолкаем. Я плачу и ничего не могу поделать с этим. Мне жаль отца. Жаль его глупость. Он не увидел своего внука, хотя тринадцать лет мог быть рядом с ним.