Улыбка пересмешника

Девушка качнула головой, будто сомневаясь, и выдавила с явным трудом:

— Не приручай к себе Матвея и Алешу. Пожалуйста.

— А почему нет, Танюша? — тихо и ласково спросил Данила. — Ответь мне — почему нет?

— Потому что они привыкнут к тебе, а потом ты исчезнешь! — ожесточенно бросила она. — Мелькнешь в их жизни как фейерверк, поиграешь с ними пару раз, приласкаешь, как котят, и они к тебе потянутся. Ты исчезнешь, а я останусь и буду отвечать на вопросы о тебе.

— А если не исчезну? — Голос Прохорова был по-прежнему тих, и только слова он выговаривал чуть медленнее, чем обычно. — Может, я согласен их навещать?

— Ты?! Согласен их навещать? — она презрительно расхохоталась. — А ты нас спросил, согласны ли мы, чтобы ты нас навещал?

— Согласны?

— Нет!

— А если я женюсь на тебе?

— Что-о?! — недоверчиво протянула Таня. — Что ты сказал?

— Что слышала. Я хочу жениться на тебе.

С минуту она молчала, глядя на него, а потом решила, что эти слова следует расценивать как шутку и пропустить их мимо ушей. Иначе и быть не могло. Но собственное решение вдруг укололо ее такой болью, что она откинула голову в гневе.

— Слушай… Ты ведь подонок, Данила. Мерзавец. Для тебя, наверное, эти слова — пустой звук, ты их и в книжках-то никогда не видел, потому что книжки ты редко читаешь. А для меня — нет. И для Матвея — нет. Так что я не собираюсь своему сыну объяснять, почему к нему в гости ходит такой подлец, как ты.

— Ты бы определилась, кто я. А то и подонок, и мерзавец, и подлец… Не многовато будет?

— В самый раз для тебя!

Они замолчали, глядя друг на друга так, словно собирались испепелить взглядами, но даже в эту секунду Прохоров, старательно скрывавший свое бешенство, любовался ею — против воли, но все равно любовался.

Гордячка… И всегда такой была. Данила Прохоров, в пятнадцать лет совращенный старшей двоюродной сестрой, к двадцати двум годам перепробовал многих женщин и знал цену своей привлекательности. За восемнадцатилетней Татьяной он наблюдал словно кот, выжидающий, когда мышь потеряет осторожность и окажется у него в когтях. Он не позволял себе фантазий, только смотрел: как она идет угловатой походкой, как откидывает волосы, обнажая впадинку на шее, как длинный сарафан при ходьбе путается в ногах и она поправляет подол, открывая тонкие незагорелые лодыжки… Прохоров сам над собой смеялся, но признавал, что она возбуждает его так, как не возбуждала ни одна из подружек в бесстыдно коротких шортах, с вываленной напоказ пышной грудью. Скромностью, что ли, этим своим монашеским одеянием, которое хотелось содрать с нее, крикнув: «Дура, зачем такую красоту прячешь!»

Он дожидался удобного случая, уверенный, что она не откажет.