Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Дмитрий Федорович, ладожский посадник, углядел княжьи ладьи еще издали, да и с Никольского монастыря послали вестника – на головном судне, окромя синего, с золотом, стяга новгородской Святой Софии, полоскался на ветру и княжеский, точнее – императорский, вымпел – желтый, с черным двуглавым орлом.

– Господи, – поспешно подъехав к пристани, дородный посадник спешился, бросив поводья коня кому-то из стражи. Перекрестился на воздвигнутую в честь давней победы над шведами по-новгородски лаконичную каменную церковь Святого Георгия Победоносца:

– Неужто сам князь великий явится? И принесет же нелегкая…

При сих неосторожных словах Дмитрий Федорович покосился на старшего дьяка Онуфрия и на всякий случай нацепил на лицо улыбку:

– Радость! Радость-то какая! Сам князь.

Дьяк – вислоносый, длинный, с черной – лопатою – бородой, глядя на повернувшие к пристани ладьи, поправил скуфейку:

– Василий Есифович, боярин, грил как-то, что князя к себе погостить звал. Вот, видать, и дождалси.

– Василий Есифович? Князя? – посадник наморщил лоб. – Ах да, да, помнится, он как-то хвастал, а я-то, дурень, думал – приврал боярин! Ан, выходит, что ж, не приврал? За ним-то послали?

– Да вон он, едет уже.

Онуфрий махнул рукой в сторону пятиглавого собора Святого Климента, из-за которого как раз и показались несущиеся во весь опор всадники во главе с лихо сидевшим в седле молодцем в темно-голубом бархатном камзоле – вамсе, – какие обычно носили рыцари, и высоких – выше колен – сапогах желтой кожи.

– Разойдись, разойдись! – орали на скаку всадники.

Толпившийся у церкви народ торопливо освобождал дорогу.

– Здорово, Димитрий Федорович! Как живешь-можешь? Говорят, сам князь к нам?"

"Спешившись, боярин вежливо приподнял над головою украшенный павлиньим пером берет. Молодой, едва разменявший третий десяток, Василий Есифович выглядел, как какой-нибудь паладин с тех дивных цветных картинок, что продавали коробейники по всем городам и весям. Картинки эти печатали сначала в Аугсбурге и прочих немецких городах, а в последнее время – и в Новгороде, и во Пскове, да вот и тут, в Ладоге, Василий Есифович намеревался завести типографию, за тем уж и выписал мастеров.

– А ведь точно – князь! – боярин приставил к глазу новомодную штуку, что увеличивала, приближала виды. Называлась та штука подзорной трубою и была заказана боярином во фряжском граде Милане за сотню тамошних золотых монет – флоринов. Примерно столько же стоили две молодые рабыни.