Вдова его величества

Конечно, может статься, что ее путешествие и вправду закончится на невольничьем рынке, и там Катарина пожалеет о глупости своей.

Или… нет?

Она закрыла глаза, пытаясь представить себе, каково это – жить в месте, где всегда жарко. И сухо. И змеи. Скорпионы. Звери, которых Катарина видела в королевском зверинце, но обитающие отнюдь не в клетках. Ее воображение рисовало одну картину за другой, вот только все они были слишком уж фантастичны, чтобы поверить. И незаметно для себя самой Катарина уснула.

Она знала, что спит, но и во сне продолжала мечтать, пока кто-то не сказал:

– Дура.

Ты могла бы получить все.

Отец. Он снова в черном. Он любит черный цвет, и кто-то полагает, что это знак памяти о матушке, а отец не отрицает. Ему выгодна эта сказка о его большой любви. Но Катарина знала: никакой любви не было и в помине. Просто отцу нравится черный цвет. И золотая цепь канцлера на нем хорошо видна, как и массивный орден, дарованный королем.

Королями. Он сумел остаться при обоих, не утратив ни толики власти.

– Будь в твоей хорошенькой головке хоть капля ума, хоть толика силы, ты бы стала настоящей королевой, а не этим… посмешищем.

Отец скривился.

– Даже теперь… сбежала и сидишь тихо, дрожишь, что мышь под веником, надеясь, что этого хватит, что тебя не заметят, обойдут стороной, позволив продолжить никчемное твое существование. Но ведь не позволят. Всегда найдется кто-то, кто захочет получить от тебя, неважно, твое ли тело, твои ли деньги, твои ли возможности. И что ты будешь делать, крошка Кати?

Он смотрел на Катарину и кривился."

"Немолодой, но красивый. Катарина знала, что многие женщины при дворе искали его благосклонности, и отнюдь не потому, что отец был щедр и снисходителен к своим любовницам.

Да, кому-то нужны были деньги, кто-то искал выгоды – для себя ли, для семьи ли, но изрядно было и тех, кому он просто нравился.

Их влекла его сила. Власть.

Их не отталкивали ни седина, ни расчерченное шрамом лицо, ни его неготовность жениться вновь, о которой он заявлял сразу…

– Снова бежать? И снова… и опять? До каких пор, Кати?

Так он называл Катарину в детстве, когда находил еще время заглянуть в детскую комнату. И даже порой брал их всех на прогулку, пусть всего-навсего в сад.

– А помнишь качели? Те, что я велел поставить в саду? Я сажал вас и катал… до самого неба.

Луиза, помнится, расплакалась. Элоиза и вовсе отказалась садиться. Твой брат умолял остановиться, хотя не так уж высоко они и поднялись. А ты, Катарина, ты смеялась. Я толкал их выше и выше, до самого неба, и мне самому было не по себе смотреть, как они взлетают. Но ты лишь смеялась и просила еще. И тогда мне подумалось, что из всего моего выводка лишь ты унаследовала истинную силу рода. Но куда она подевалась после?

– Ты знаешь, – во сне ему противостоять куда проще.